Вера Богданова «Сезон отравленных плодов»

Книга Богдановой меня очень быстро затянула.

Наверное, это было несложно — воспоминания о подростковой роковой любви, об отношениях с родителями и миром, написанные внятным искренним слогом, не могут не тронуть.

Первые главы я практически проглотила и начала понимать, почему я слышала о ней несколько противоречивых отзывов. Но увы, ощущение безудержного интереса «что же будет дальше» продержалось недолго. Очень скоро я как будто оказалась в типичном русском сериале. А я их совсем не люблю. Да и, видимо, есть у меня что-то вроде лимита на сериальные сюжеты. Не больше пары в год. А я буквально только что прочитала книгу Ксении Буржской «Зверобой» с похожими переживаниями и драмами. Поэтому дальше моя эмпатия начала буксовать.

Сюжет романа «Сезон отравленных плодов» просто и не прост одновременно. С одной стороны — безответная влюблённость, невозможность быть вместе, токсичные родительские отношения, обыкновенные русские биографии.

С другой — любовь двоюродных брата и сестры и открывшийся инцест, влюблённость кузины и в кузину и месть из-за ревности, семейное насилие и убийство в рамках самообороны. И бесконечные сопровождающие нашу жизнь теракты и психические болезни.

Вера Богданова поднимает и вечные, и своевременные темы в своём романе, и здесь нельзя сказать, что ей не верю. Я вижу в этом тексте ясную позицию и большую работу над текстом. И это нельзя не отметить.

О травмах и поколениях

Современных отечественных прозаиков можно условно разделить на два типа: первые хотят выразить свои чувства и мысли, вторые — вызвать их у читателей. Это не всегда одно и то же. Сообщение «Мне грустно» не вызывает автоматической грусти у адресата. Особенно, если о своей грусти сообщает человек незнакомый, а тем более — литературный персонаж. Стандартная реакция в подобных случаях: «Почему грустно? Что случилось?»

Ответа, что же именно случилось, почему мне предлагается читать именно об этих людях, а не каких-то других, в текущей нежанровой прозе, которая у нас считается единственно настоящей литературой, зачастую приходится ждать довольно долго — не пять страниц и даже не десять. Подозреваю, это вытекает из отношения авторов к собственному творчеству: «Я же пишу не какое-то развлекалово — детектив, боевик, ужастик, любовный роман. Я — о смысле жизни, о духовном, о большом и подлинном. Так что, дорогой читатель, соберись и внимай. Душа обязана трудиться».

Подобная позиция имеет некоторое, даже не моральное, а профессиональное обоснование. Каждый классический жанр построен на доминировании только одной главной эмоции и давно разложен по технологическим полкам. Расписаны типы детективных сюжетов и приёмы по удержанию интриги. Понятен образ главной героини любовного романа (неприметная для окружающих неудачница, поразившая сердце писанного красавца) и ужастика (заведомо слабый человек — желательно ребёнок или девушка в купальнике).

Большая литература работает с куда более широкой гаммой чувств и задач, её каноны намного слабее регламентированы. В ней изначально больше творческого начала (хотя и в жанровом романе есть где развернуться человеку с фантазией). И всё же удивляет почти прямое нежелание многих авторов нежанровой литературы сделать своё повествование увлекательным. Попытки сразу же заинтересовать проблемой героя (героев), развитием темы, столкновением характеров, острыми поворотами сюжета сводятся к минимуму.

Роман «Сезон отравленных плодов» я вынужден отнести именно к такому виду не очень занимательной прозы. Говорю, об этом с сожалением, поскольку Вера Богданова — несомненно одарённая писательница. Она наблюдательна и внимательна к тонким деталям, умеет перевоплощаться и убедительно рисовать характеры, её стиль лишён неряшества и вычурной претенциозности — хороший такой ясный, точный стиль. Не менее важно: Вера Богданова одарена не только литературно, но и по-человечески — она чувствительна к чужой боли и в высокой степени обладает способностью сопереживать. Однако в драматургии — компоновке материала, отборе необходимого и удаления избыточного, создании напряжения и его развития — ей есть ещё куда расти.

В романе «Сезон отравленных плодов» прослеживается судьбы трёх человек — девочки-девушки-женщины Жени, её двоюродного брата Илья и двоюродной сестры Даши. У Ильи и Даши одна мама, но разные отцы: у Ильи — наркоман, у Даши — бандит. Даша Илью не любит. Женя наоборот испытывает к нему влечение. Лето они проводят на даче их общей бабушки. Время то самое — девяностые, потом — непростое десятилетие третьего тысячелетия. Родители Жени вынуждены торговать на рынке. Фоном проходят бедность, расстрел Белого дома в 1993-м, «Норд-ост», теракты. Впрочем, не совсем фоном: в 2004-м Женя и сама оказывается в зоне взрыва у станции метро «Рижская».

В середине романа случается нечто — не буду говорить, что именно, но, вероятно, вы и сами догадаетесь, начав читать. Важно отметить, что само драматическое происшествие, резко изменившее жизнь Жени, из повествования вырезано: оно показано до и после. Несомненно, это сделано автором умышленно, хотя я так и не понял — этические тому причины или какие-то другие. Но эффект получается примерной такой, как, если бы, скажем, в «Преступлении и наказании» одна глава заканчивалась сценой, где Раскольников входит с топором в дом старухи-процентщицы, а в следующей мы бы его уже застали на каторге, причём отсидевшим пару-тройку лет.

Есть романы затянутые, романы с многообещающим началом, но разочаровывающим финалом. «Сезон отравленных плодов» — роман, который долго не может начаться.

Проза — искусство управления читательским ожиданием, умение писать так, чтобы читателя не покидал интерес: «Что там дальше?» Но для начала нужно это ожидание создать: читатель, как можно раньше, должен понять, какую именно историю ему пообещали. Первая фраза романа Веры Богдановой звучит как раз обещающе: «Никто в семействе Смирновых и не думал, что приключится такое несчастье». Далее даётся понять, что причиной несчастья и позора семейства Смирновых стала Женя. А дальше… ничего не происходит. Единственным топливом повествования является время: рассказывается, как Женя, Илья и Даша растут, к чему стремятся, о чём мечтают, чего стесняются, что чувствуют и думают — обычная текучка жизни детей / подростков / молодых людей. Без запоминающихся сцен, событий и персонажей. Возникший поначалу интерес становится всё более вялым: можно перелистнуть сразу пять страниц и ничего важного не пропустишь.

О том, что же за несчастье приключится в семействе Смирновых, разумеется, начинаешь догадываться раньше, чем заканчивается первая часть. Но далее, как уже говорилось, идёт пропуск. Вторая половина романа начинается с той же фразы, что и первая, как бы напоминая, что в произведении есть и драматический конфликт. Разумеется, этот приём уже использовался (навскидку вспоминаются «Сто лет одиночества» и «Пушкинский дом»), что не делает его хуже, если бы первая часть была насыщена интересными людьми и событиями, но, на мой вкус, их там нет.

По-хорошему, весь материал тянет на большой рассказ или на повесть. И тут я выскажу предположение — возможно, неверное. Появление серии «Роман поколения» — а именно в ней, насколько понимаю, вышла книга Веры Богдановой «Сезон отравленных плодов» — можно рассматривать и как маркетинговый ход, и как попытку создать коллективный портрет теперешних 30-летних, «детей девяностых». Насколько идея оказалась коммерчески успешной, не мне судить. Что же касается портрета, то он при механическом соединении судеб получиться просто не может: обобщение не формирует лица, так как лицо всегда индивидуально. Внутри любого поколения жизни людей складываются по-разному.

Если же брать искусство, то в ней поколением называют творцов, объединённых некоей этически-эстетической общностью — как те же «шестидесятники» или сильно отличающиеся от них «деревенщики», хотя и те, и другие относились к поколению «детей войны» и при этом воспринимали друг друга скептически. Ещё раньше среди большого корпуса литературы о Великой Отечественной выделилась поколенческая «проза лейтенантов» — со схожим взглядом на войну.

Можно ли сказать, что у теперешних 30-летних есть какая-то общая платформа — с определённым набором ценностей, литературных и мировоззренческих маркеров? Если да, то я о ней ничего не слыхал, и в романе «Сезон отравленных плодов» не обнаружил. Моё предположение заключается в том, что Вера Богданова и вправду решила написать не просто частную историю, а историю о своём поколении. И тут она попала в зависимость от большой формы, поскольку меньше, чем на роман при такой задаче соглашаться как-то неудобно. «Рассказ поколения» — смешно. «Повесть поколения» — не солидно. «Роман поколения» — звучно, круто, самое то.

При этом когда пишешь о своём поколении трудно отказаться от попытки найти некие общие черты, присущие большинству сверстников и только им. Многое, описанное в романе — избивание женщин пьяными мужьями, непонимание родителями своих детей и т.д. — случается во все времена и не является чем-то специфическим. По модной сейчас тенденции Вера Богданова приписывает своему поколению индивидуальную травму — не уходящий страх перед терактами, повышенное беспокойство о безопасности себя и близких. Отравленные страхом плоды — это и есть, согласно роману, поколение детей девяностых. Потому и жизни у них складываются через пень-колоду.

И вот такой вывод видится большой натяжкой: частной травме приписывается универсальность. Охотно поверю, что теперешние тридцатилетние вспоминают детство отнюдь не как золоту пору. Нищета родителей, недоедание, повсеместная наркомания — это было везде, и у большинства. А вот теракты всё же происходили локально. В Беслане теракты — не утихающая боль. А в Вологде, Костроме, Перми, Челябинске и многих других городах, где их не было?

Теперешние тридцатилетние — дети мое поколения. Не скажу, что у меня широкое о них представление, но какое-то всё-таки есть. Их детство нельзя назвать солнечным, но вот этого сохранившегося страха быть внезапно взорванным не наблюдал. Впрочем, я ещё порасспрашиваю.

Резюмируя, хочу вернуться к тому, что Вера Богданова — автор без всякого сомнения талантливый. Если бы не это решающее обстоятельство, моя рецензия оказалась бы в два раза короче. Буду следить за её творчеством, верю в её творческий рост, охотно допускаю, что со временем она станет одной из самых заметных наших писательниц.

В завершение воспроизведу в масштабе один к одному «роман», придуманный моим крестником Константином в середине 1990-х. Теперь ему тридцать, а тогда было четыре.

Глава первая

Папа и мама — хорошие.

Глава вторая

Папа работает дворником, а мама — писателем.

Глава третья

Ещё поэтом работает папа, а мама — уборщицей.

Ничего более пронзительного и ёмкого о девяностых мне в литературе с тех пор не попадалось.

Вера Богданова «Сезон отравленных плодов»

Вера Богданова, как и многие писатели в этом сезоне «Нацбеста», представляет роман о поколении. Для меня это второй роман в сезоне о поколении «детей девяностых». Сначала я прочитала Тимура Валитова (правда, его герой помоложе), потом – Веру Богданову. Мужской и женский взгляд. Разумеется, они отличаются. Да и не стоило, наверное, сравнивать таких разных писателей. Но сравнивать все же приходится. Лонг-лист нашпигован и историческими романами, и метафизическими очерками, и откровенной мистикой. Реалистичные прозаические откровения от непосредственных участников ключевых событий той или иной эпохи в длинном списке текущего сезона стоят особняком.

Читая «Сезон отравленных плодов», я не спотыкалась на каждом шагу, как это было с «Угловой комнатой» Валитова. Хотя и в произведении Богдановой тоже встречается жесткое, грубое, шокирующее. И обсценная лексика присутствует. Но, на мой взгляд, Богданова не стремится никого шокировать и эпатировать. Богданова пишет, как дышит: легко, естественно, без постмодернистских изысков. Ее героям хочется сопереживать. Они все разные – Илья, Даша и их двоюродная сестра Женя, и все они живые и настоящие.

«Сезон отравленных плодов» – роман о людях, но старая бабушкина дача в нем – полноправное действующее лицо. Старый дом – мощный архетип, стоящий на периферии переломной эпохи. Вера Богданова передает настроение и душевное состояние героев, описывая траекторию полета шмеля, вытоптанное и изъезженное мотоциклами картофельное поле, развилку старого дуба, кишащего насекомыми, до оскомины кислые яблоки-дички. Быстро происходит погружение в сокровенные переживания героев, во внутренний мир каждого из них. Им хочется сострадать. А что касается грубости и ужаса – так ведь какая кухня, такие и песни. Это девяностые, их отзвуки и отсветы. Это то, что запомнившие поколения пронесли через все нулевые.

Папа Жени – бывший военный, торгующий на рынке, а папа Даши – вечно пьяный либо обдолбанный «биток», называющий дочку принцессой, но избивающий жену. У девочек мало общего, разве что брат Илья.

Для Жени Илья – брат двоюродный; она относится к нему не как к брату. На даче Илья и Женя развлекаются в компании местных подростков, пьют дрянные алкогольные энергетики и водку с соком, гоняют на байке, лежат под звездами, и Илья впервые целует двоюродную сестру…

Даша, в тринадцать лет подглядевшая, как Женя переодевается, от увиденного уплывает в мир странных фантазий, в которых «Женя склоняется над ней так, что ее груди покачиваются над Дашиным ртом, задевая губы сосками, а после ведет пальцами по животу – Даша это видела в одном из фильмов – и трогает ее внизу»… Себя Даша считает доской, а мать – красавицей. Даша фантазирует, воображая самый разнузданный секс: «Даша на члене, Надя у Игната на лице. Игнат сзади, Даша раком, у Нади между ног. Игнат сверху, Надя снизу, Даша у Нади на лице». Откуда такие фантазии у совсем юных, у школьниц, хочется спросить, где они этого нахватались? Это не мечты юной девушки о любви, это вообще черт знает что.

Что ж, добро пожаловать в зловещий мир девочек.

Страшный мир юных и беззащитных, попавших в эпоху безвременья. Родители совершенно не занимаются их воспитанием – им не до того. Вот для Даши и становится эталоном ее собственный отец, далекий вообще от какого-либо идеала, и она выбирает для жизни и семьи чудовище…

Женя постоянно слышит, какая она непутевая, нескладная, собственные родители посмеиваются над ней. Женина самооценка – «на уровне плинтуса», поэтому неудивительно, что ее первым парнем становится случайный человек, несимпатичный и нечуткий, ни он ей не нужен, ни она ему не нужна.

А Илья? Ведь мать вслух всегда говорила о том, что родила его от наркомана, намучилась с ним. Илья стремится быть «хорошим», но не получает никакой поддержки. Он, как может, совершает мужские поступки. Илья заступается за сестру Женю, и его бьют, заступается за мать, и его выгоняют из стрелковой секции. Илья не пускает в дом пьяного отчима, и тот околевает на морозе…

Обойдусь без спойлеров, только скажу, что конец романа меня удивил. Ещё показались лишними послесловие, а также историческая и юридическая справка в конце. Все-таки «Сезон…» – художественная книга. Впрочем, сегодня все чаще журналистика проникает в литературу, и это уже нормально воспринимается. Например, первая часть книги – художественно изложенная история собственной жизни, а вторая – переписка с форумов, добавленная для достоверности: «О как бывает!»

Общие впечатления – достоверно, зримо и осязаемо. Сильно. Лирично. И страшно. Остаюсь читателем Веры Богдановой.

Вера Богданова «Сезон отравленных плодов»

Вера Богданова «Сезон отравленных плодов»

Уже довольно давно, вероятно, в 1990е годы появились совсем новые дети, которые боялись микробов, а потому все время мыли руки перед едой и сами спешили с утра почистить зубы. Потом они боялись больших и не очень больших городов, населенных маньяками и бандитами, подростковыми бандами и непредсказуемыми взрослыми. Эти дети – в отличие от тех, кто родился десятью годами ранее – не могли после школы отправиться гулять с друзьями непонятно куда, они не бегали в магазин за продуктами, пока родители на работе (по многим объективным причинам), они очень поздно обретали свободу передвижения. Они росли и видели мир шире. И тогда они боялись экологической катастрофы и социальное несправедливости. Они боялись войны, которая всегда была близко, и отчаянно, до ужаса боялись терактов, происходивших в любой момент и в самом неожиданном месте. В общем, это очень хорошие дети, с правильными понятиями о Добре и Зле, о Чистоте и Ответственности. Только испуганные. Им столько раз твердили о великой и страшной травме, что они привыкли жить в её тени. Конечно, в любом поколении люди разные. Но, если говорить о тенденциях…

Книги Веры Богдановой представляются мне ярким и убедительно написанным выражением такого видения мира. Павел Чжан и его ближайшие друзья – по определению сироты, травма, непременно детдом, продажа педофилу, травма. Они вырастают и все время напряжены и ждут беды. И дожидаются, как же иначе. Речные и сухопутным твари гарантируют. Моральный выбор и обреченность героев достигают почти японской полноты (ибо только обреченный герой достоин восхищения).

Новая книга, «Сезон отравленных плодов», относится не к фантастическому, а к совершенно реалистическому жанру. Это, по сути, любовная история, в которой много чистоты, нежности, стремления к правильному, моральному, надежному. И, конечно, травмы, фобии. Всё время хочется цитировать классическое «И что сегодня случилось плохого?». Не случилось? Это очень, очень подозрительно. Но главная тема повести – ужас перед терактами. Честно говоря, имея опыт общения с людьми, прошедшими самые полновесные теракты, вроде «Норд-Оста», зная, как меняется человек после этого личного опыта, я даже не представляла, насколько глубоко может проникать в сознание людей не сам пережитый ужас, а страх перед ужасом.

Итак, книга о трех очень испуганных людях – ну, даже больше, чем о трех. Боятся жить, боятся одиночества, боятся отношений, боятся сказать «нет», боятся вечно говорить «да». Не умеют любить себя и боятся любить других. Но очень, очень нуждаются в том, чтобы их вдруг внезапно полюбили, разглядели вопреки неумению раскрыться, а главное – они мечтают встретить кого-то, чтобы взяться за ручки и стало от этого хорошо и не страшно.

Ну, правда, они такие милые дети, хочется пообещать им чистое небо, стерильные салфетки и экологичные бумажные стаканчики. Потом хочется взять их за шкирку и долго трясти, чтобы очнулись, вытерли сопли и перестали бояться страха испугаться. Хотя я знаю, что это не поможет. Они обидятся, расстроятся. Снова травма, куда же без травмы, просто ох и ах.

При этом многие проблемы героев совершенно реальные, не выдуманные. Одну бьёт муж, другую затюкали дома, аборт делать или не делать, про мужчину и говорить грустно, совсем он потерянный. И опять же теракты…

Герои Веры Богдановой весьма аутичны. Они испытывают отвращение к политике, к соседям, к физическим случайным контактам с посторонними, к внешнему миру. Им хочется тишины, уединения. Они могли бы провести жизнь в замкнутой капсуле. Но вот только природа упорно толкает искать Человека Рядом – «тот, кто бы понял». И это дается с трудом. Они ведь и сами себя едва ли понимают. Павел Чжан и его девушка тоже как-то не очень ловко умели сосуществовать. Они казались двумя пациентами со сходным диагнозом. Женя и Илья из «Сезона отравленных плодов» в этом на них похожи, хотят тут ведет тему девушка. Аутичность порождает вспышки ярости и раздражения. Иногда это похоже на неспровоцированную агрессию, потому что источник боли и ярости не снаружи, а внутри персонажей.

Автор предлагает свою версию исхода из этой путаницы беспомощности. Версия может не нравиться или нравиться, она вполне правдоподобна, хотя и доведена до некоей нарочитости, как мораль в басне.

Повесть написана легким и живым языком, логически выстроена, флэшбэки аккуратно датированы, все правдоподобно, но чего-то не хватает.

Да, важные социальные темы. Да, очень точные образы людей определенного поколения с их жизненным опытом и страхами. Но не то мешает картонность второстепенных персонажей, напоминающих маски с четкими простыми функциями. Не то всё слишком предсказуемо – и даже единственная интрига сюжета (насчет аборта, это не спойлер) такая очевидная, что даже неловко. Хотя в жизни обычно так и бывает – очевидно, но мы не видим. В повести есть сюжет и развитие двух главных линий, связанных с героинями, Женей и Дашей, и есть актуальность. Но на удивление нет темы. Не конкретных тем «теракт ужасен», «нелюбовь плоха», «насилие порождает насилие», «в стране столько-то процентов женщин подвергаются семейному насилию». А большой темы – о чем и к чему это все. Зарисовки из жизни точные, ситуации убедительные. Проблемы поколения очень красочно и тонко описаны. Всё неплохо и даже местами хорошо. Но как-то не складывается в голове – но, возможно, я просто не являюсь частью целевой аудитории и не могу уловить нечто – а вдруг оно там есть?

«Но варенья нет…»

Вера Богданова начинала как сетевой автор, написала под псевдонимами несколько фантастических книг, по мнению Ш. Идиатуллина, «взрослых, умных, жестких»[1]. Ее предыдущий роман, сделанный по фантастическим лекалам, «Павел Чжан и прочие речные твари», говорят, был очень неплох. Я собиралась прочитать, да не успела. А теперь вон как обернулось: после «Сезона отравленных плодов» никакой Веры Богдановой в моей читалке больше не будет – jamais!

Возможно, Богданова и умеет писать формульную прозу (хотя писать хорошую формульную прозу ох как непросто), но совершенно точно не умеет писать высокую. Нет у нее для этого ни особого видения мира, ни поэтической чуткости к языку. Зато она знает, что 1) сейчас выгодно писать про травму, 2) хорошо издаются «романы поколения».

И вот вам роман о травме поколения нулевых, которая ничуть не легче, говорит Вера Богданова, чем травма поколения девяностых. Да-да, у поколения нулевых тоже все было непросто, потому что политика Государства Российского безжалостна к юным созданиям. И расти им приходилось среди бесконечных терактов. И выросли они через слово матерящимися и навсегда травмированными. И ничего, ничего с этим поделать нельзя!

Безусловно, тема терактов нулевых серьезная. В Нацбесте прошлого года об этом – М. Лабыч, в нынешнем – Е. Некрасова: «Зина помнила ощущение общего тогдашнего ужаса. Обычно было опасно всюду – на улицах, в магазинах, в школе, транспорте. Единственное спокойное, защищенное пространство – “дома”, но, оказалось, нет, оказалось, нет».

Я тоже помню ощущение тогдашнего ужаса. И ужаса девяностых, когда вот ту девочку из соседнего дома изнасиловали и убили, вот тот мальчик погиб… И ужаса нулевых, когда едешь на работу и делаешь переход на Лубянке, а через час там погибают люди. А завтра ты снова едешь на работу и делаешь переход на Лубянке. И ужас «Норд-Оста», куда ходили за неделю до и где в зале, уже во время, сидели хорошие знакомые. И ужас Беслана, который теперь навсегда, потому что дети… И вообще весь этот ужас и отчаяние от невозможности, невозможности, невозможности – помочь.

Но в книге Богдановой всего этого нет. Нет даже сочувствия. Простого человеческого сочувствия.

«“Слышал про “Норд-Ост”?” — спросил Макс. Илья не слышал и охренел от новостей. Допив, собрались, поехали на Мельникова. Илья до сих пор не знает зачем. Шел дождь, было темно, ничего не видно, везде люди, вспышки света, к театру не подойти — менты. Журналисты носились с камерами, Макс даже пытался дать им интервью. Он был на взводе, дурачился и нарывался, а Илье просто было страшно. Он думал: а если бы Дашка туда пошла с классом?»

Дурачился?

А если бы Дашка туда пошла? А если Дашка не пошла – то не страшно? За других детей и людей – не страшно??

И при этом на протяжении всей книги – жалейте меня, жалейте, мне пришлось жить в эту пору, да-да. «Дома по телевизору снова показывают дым, оцепление, толпу за ним, ошпаренные ноги, спасатели выносят раненых <…> что было бы, окажись в том переходе Женя?»; «смотрела телик: в Москве взорвали остановку…»; «Жене снился вой машин и почему-то танки…»; «Еще самолёты падают, как, например, в двухтысячном»…

В семье у Жени тоже все плохо. Родители – люди нечуткие, бездушные. Дразнили за большую грудь и стыдили за плохую успеваемость. С одной стороны, узнаваемо, да: «…все ждала щелчка двери, когда та распахнется, и быстрого тяжелого шага со спины. Отец выхватит тетрадь из-под руки, присмотрится к написанному и скривится. И Женя будет думать: “Что? Что на этот раз не так? Что упустила?”».

С другой стороны, ну что уж так драматизировать? Нормальная человеческая жизнь. Тем более у девочки Жени была любящая бабушка. Английская школа. Институт.

Но нет, нужна травма. Значит, это травма.

Сюжет книги запомнить/пересказать сложно – несостыковки и скок-перескок. Читаю: «…на утреннике перед Первым мая сыграла Колобка <…> тараторила вызубренный дома текст: “Я по ко-ро-бу скре-бен, по су-се-кам я ме-тен”». Думаю: девочке лет 5–6. Но через пару страниц и пару месяцев девочка «познакомилась с Ильей», вечером того же дня опытным взглядом наблюдала пьянку взрослых (кто кого за что брал и куда вел), а через день узнала в телевизоре «колонну военных грузовиков и БТР на проспекте Мира». Очень быстро развивающаяся девочка. Еще и рефлексирующая не по-детски: «В тот август Женя поняла, что безопасности не существует и частной собственности тоже нет».

После подобных скок-перескоков помнится только то, что речь в книге идет о Жене, которая встречается с двоюродным братом и постоянно попадает в то место, где происходит путч или теракт, или натыкается на программу по телевизору, где показывают путч или теракт. Женя делает вывод, что судьба против их с братом любви и теракты случаются из-за нее. Нельзя им встречаться! И тогда все наладится.

И действительно, к финалу все налаживается. Нулевые заканчиваются. У девочки рождается сын. Вернее, уже у автора. При чем тут сын автора, если роман о Жене? Неизвестно, но в финале нам рассказывают, что, когда автор видит в метро женщину в черном, сразу из метро с сыном выходит, ничего не объясняя и не отвечая на вопросы. То, что таким образом формируется травма уже следующего поколения (когда мама ведет себя странно, ребенок точно травмируется), автор не думает.

Зато чувствует, что финал романа получился не вполне травматичен. Не считать же трагедией то, что героиня мечтала быть как женщины, «которые выходят из “мерседесов” <…> и целеустремлённо цокают каблуками по проспекту Мира», но стала не совсем такой? Да и article de foi ее мужчины на трагедию не тянет: «Из говна без денег трудно выбраться. И чем глубже сидишь в говне, тем сложнее».

Для романа о травме нужно что-то более весомое. И тогда – через историю второстепенной героини – Богданова вводит в финал трэш: домашнее насилие, побои, кровищу, вот это вот все. С тем чтобы закончить книгу проговариванием (уже без всякой прозы, просто словами), что насилие — это плохо.

У Валерии Пустовой был одно время в ходу термин «рассыпающийся роман». Если без аллегорических смыслов, в буквальном значении, то книга Богдановой тот самый роман и есть. К финалу он рассыпается окончательно. Растеряв и сюжет, и коллизию, и даже вещество прозы. Ну в самом деле, как можно подкреплять подломившееся повествование статьей из «Новой газеты»? Хотя… Вере Богдановой кажется нормальным подкрепить свой рассыпающийся роман еще и именами-оберегами: благодарностью Ольге Славниковой, Елене Шубиной, Ольге Брейнингер, Татьяне Стояновой, Татьяне Соловьевой, Татьяне Замировской и другим, и другим, кого она в начале и в конце книги называет – «мои императрицы». А еще Косте Мильчину и другим «императорам своего дела».

Ну ё-моё.

Лучше бы автор была внимательнее к героине, чем к императрицам. А то о внешности Жени мы знаем только то, что нее большая грудь и обезьяньи уши. И косяков много. Например, девочка Женя завидует соседке, потому что ее платья пахнут «стиральным порошком (а не хозяйственным мылом, как пахли Женины вещи)», затем Даша «нюхает Женину пижаму», а там – «шампунь, стиральный порошок».

Но среди всего рассыпающегося есть в романе и устойчивая линия – насекомые. Комары (10), жуки (10), мошка (5), мухи (5), осы (5), муравьи (3), пауки (3), тараканы, медведки, сверчки и т. д. Насекомые заполняют все.

И неизбежна грустная аналогия. В нулевые Роман Сенчин написал воззвание-призыв «Не стать насекомым!» («Участь Грегора Замзы рано или поздно постигает любого, кто безропотно становится в колею, надеясь дошагать до благополучия. Благополучия не будет – колея неизбежно кончится ямой… и пока есть возможность не стать насекомым – лучше всеми силами не становиться»[2]); а в начале двадцатых Вера Богданова выдала вполне насекомый роман, где герои хотят одного – дошагать до благополучия. Которое в идеале видится, конечно, на Западе: «…училась в США, какое-то время жила в Швеции, фото оттуда прилагались. Господи, да как такие рождаются вообще? Как жить, когда существуют эти единороги?»

Вообще непонятно, как жить без учебы в США, эт-точно. Остается стать насекомым: «Илья сует руку под резинку трусов. Сжимает член, и мысли утекают, оставив голое желание разрядки». «Даша жопой чует, когда не соответствует маминым ожиданиям». Жопой чует – первая фраза главы. А вот начало другой: «Когда Даше исполнилось тринадцать, она впервые кончила». Счастье-то какое…

«Ей очень интересно, как любит трахаться Илья». Через двадцать страниц: «Ей интересно, а как это было бы втроем». Надо было продолжить: ей очень интересно, как это было бы вчетвером; ей очень интересно… и так далее. Получился бы хоть один небанальный прием: Алиса в стране чудес – чем дальше, тем интереснее. А то чем дальше – тем насекомее: «Даша на члене, Надя у Игната на лице. Игнат сзади, Даша раком, у Нади между ног. Игнат сверху, Надя снизу, Даша у Нади на лице».

«Им читали лекции, а снаружи по стеклу елозил член».

«Дашина мама называет Олину маму еб***той».

«Чурок надо пи***ть, – хмуро говорит Илья».

К концу книги мата все больше. Уже прям целые диалоги из него выстраиваются:

– П**дуй отсюда.

– Х*й тебе, – говорит. – Поняла?

– Вызовет она ментов, е**ный в рот… Дура, б**дь!

– Не ори, бл*! Даша рявкнула [на ребенка].

Если Вера Богданова так пытается поговорить о тяжелой женской доле и эмансипации, показать, что девочка не обязательно должна «быть хорошей», чтобы быть личностью, то – у нее не получается. Хочется попросить ее не писать, а почитать Анну Козлову, у которой отлично об этом написано. Причем прозой, а не вот так: «Почему женщине не положено того же? Почему она не может оставить после развода ребенка мужику, пусть он сидит с ним, – точнее, может, но общество ее сожрёт, “онажемать!”. Женская жизнь как будто распланирована, прожита заранее, и остается лишь кусок после пятидесяти, когда муж уйдёт или умрет, и можно будет не кормить и не обстирывать»… Почему, спросите вы, автор, потеснив героев, толкает речь от себя? Потому что финал близко. Неубедительный и несостоявшийся. И его надо хоть как-то спасать. Там еще статья из «Новой газеты», да.

В каждой неудачной книге встречается фраза, которая все о ней говорит. Это магия какая-то, но работает каждый раз. Вера Богданова тоже выдала неплохую саморецензию, передав ощущение читателя: «будто сидит и ложкой неохотно жрет говно <…> Возможно, ждет, когда пойдёт варенье, но варенья нет».

Но варенья нет…

[1] https://www.livelib.ru/author/337188/post/72466-tvari-vydumyvaj-probuj-retsenziya-na-knigu-very-bogdanovoj»

[2] Сенчин Р. Не стать насекомым // “Органон”. 13 августа 2007 г. URL: organon.cih.ru/kritika/senchin.htm.

Вера Богданова «Сезон отравленных плодов»

Если в основе первой книги Веры Богдановой (первой, вышедшей под ее настоящим именем, а не под псевдонимом) «Павел Чжан и прочие речные твари» была антиутопия, к которой Богданова прикрутила социальную проблематику, то в основе второй книги оказался любовный роман. К которому Богданова тоже крепко прикрутила социальную проблематику, но другие темы: в «Павле Чжане» это было насилие в детдомах и тотальная слежка, а в «Сезоне отравленных плодов» — главным образом домашнее насилие и терроризм.

Богданова берет жанры массовой литературы и усложняет их, превращая из условного безликого «чтива» в «большую литературу» — в этом и сила ее книг, и слабость. Сила в том, что эти романы рассчитаны на широкую аудиторию, которая, извините за банальность, попросту не сможет от них оторваться — так держат динамика и сюжет, с одного крючка срываешься и на другой попадаешься. Слабость в том, что эти романы создают гиперболизированный художественный мир, в котором всего «очень»: очень много совпадений, очень много повторений похожих мыслей, очень много объяснений того, что уже и так понятно. И «Павел Чжан», и «Сезон отравленных плодов» прекрасно, даже идеально сделанные романы, замешенные на ярости, — но в какой-то момент хочется, чтобы идеальности в них было меньше, а ярости больше.

В «Сезоне отравленных плодов» три главных героя, о них мы узнаем еще из аннотации: это Женя, Илья и Даша. О чем мы не узнаем из аннотации — что эти персонажи близко знакомы. Двое из них влюбляются друг в друга, и знают, что окружающие сочтут их любовь запретной. Все трое же образуют сложносочиненный любовный треугольник, в котором будут страсть, зависть и предательства.

Абсолютное большинство действующих лиц в романе Богдановой — героини, не герои. Утверждение, что именно женщины «тащат на себе все», уже стало общим местом, для этой темы в современной литературе уже можно собирать корпус текстов — и роман Богдановой должен занять в нем одно из центральных мест. Женщины будут решать проблемы, обходить острые углы, наводить порядок, учить друг друга и юных девиц тому, как нужно себя вести. «Раз лупил, значит, за дело», «не провоцируй, просто не обращай внимания», «когда надо — молчи» и прочие истины встречаются едва ли не на каждой странице и, что удивительно, утверждая одно и то же, ни разу не повторяются. В какой-то момент думаешь возмутиться: ну нельзя же так, это почти картикатурно! — а потом спохватишься, вспомнишь один, второй, третий, десятый случай из личного опыта, когда говорили то же и те же, и поймешь: а что тут, и правда так.

Женихи должны быть, но и карьеру девушке тоже бы надо, иначе вдруг жених — козел, оставит ее одну с ребенком, надо уметь всех прокормить самой. Но мужа, конечно, надо при себе держать, а как держать, да все ж понятно: сексом хорошим, пирогами, дома чтоб чисто было, улыбчивой надо быть, с хорошим настроением, потому что твое плохое настроение, Женя, никому не нужно, поняла? И Женя должна работать, потому что мир вокруг слишком ненадежен и положиться можно только на себя. Она должна стать матерью, женой, хорошей дочерью, любовницей. Но у Жени нет времени и сил даже на то, чтобы найти друзей.

И, конечно, всегда найдутся те, кто скажет: а вот зачем об этом писать, мы жили, и ничего; и молчали, и терпели; тоже мне, истину открыла. Богданова же показывает, что терпеть — хватит, что порой малые уступки приводят к серьезным проблемам, перекосу сил и трагедиям. Как это часто бывает, литература к каким-то темам подходит позже журналистики, поэтому Богданова вставляет в роман отрывок из статьи «Новой газеты» «Я тебя сейчас, сука, убивать буду». Хотя ясно, что Богданова в этой темене первооткрывательница: как минимум можно вспомнить «Рассказы» Натальи Мещаниновой — но те больше похожи на автобиографические заметки, чем на сборник художественных текстов.

Несмотря на то, что среди персонажей «Сезона отравленных плодов» больше женщин, роман по-своему показывает не только специфическую российскую феминность, но и маскулинность. Женщины врут или, наоборот, не хотят верить правде и обвиняют во лжи, подкупают, дают ненужные советы — и, конечно, действуют сугубо из лучших побуждений. Мужчины в первую очередь агрессивны — или, на худой конец, обидчивы и ведут себя неуважительно. И в том, и в другом «лагере» есть по одному идеальному персонажу — такому, которому прощаются все ошибки. В чем-то они слабы и нерешительны, но в конечном счете только они бросают вызов обществу, смиряются со своей «инаковость», и только им дается право на будущее.

Две магистральных социальных темы романа, домашнее насилие и терроризм, можно воспринимать как отражения одного и того же — зла: агрессии на микроуровне, в пределах семьи, и на макроуровне — в рамках истории одной страны и даже всего мира. В романе Богдановой упоминаются взрыв в вестибюле «Пушкинской» в 2000-м; «Норд-Ост»; параллельные взрывы самолетов в 2004-м; взрыв на выходе «Рижской», произошедший несколько дней спустя; захват школы в Беслане, а фоном проходят теракты в Лондоне в 2005 году и даже парижские теракты 2015 года. Человек нигде не может чувствовать себя в безопасности. При этом два этих вида агрессии четко, хотя и искусственно распределены по группам персонажей: если одной достанется домашнее насилие, то теракты ее уже не будут беспокоить; зато другие персонажи несколько раз чудом избегут гибели как раз в терактах.

«Счастье в той обстановке в принципе было недостижимо», — пишет Богданова в послесловии о самоощущении в середине нулевых. Поэтому, наверное, даже счастливые моменты «Сезона отравленных плодов» горчат — примерно так вспоминаешь безоблачное лето, когда случилось что-то плохое: кто-то умер, кто-то поссорился, кто-то не ответил на влюбленность. А если присмотреться, то же лето окажется не столько теплым, сколько жарким и душным. Бабушкины дачи, на которых были не только яблони со звонкими яблоками, но и подростки с первым дешевым алкоголем; не только поездки на велосипеде, но и мытье посуды в тазу. Поездки на шашлыки, в которые чаще всего было не так уж весело, а вымученно и алкогольно. Прокуренные у костров куртки, прогулки по некошеным полям, купание в карьерах — от этого всего на душе становится скорее тоскливо, чем светло. И у Богдановой есть объяснение для ее героев: как бы ни было хорошо, на самом деле человек никогда не бывает в безопасности. А если ему кажется, что все спокойно, то этому состоянию лучше не доверять.

Чтобы объяснить самим себе, почему все происходит как происходит, персонажи «Сезона отравленных плодов» прибегают к тому, что принято называть магическим мышлением. Так как рациональные причины они найти не могут, приходится действовать через иррациональное: одной в раскладах на таро постоянно выпадает тринадцатый аркан, Смерть с косой, а другая в собственных мыслях становится ответственной за теракты, которые якобы происходят из-за ее греховной связи.

Из-за нас опять погибли люди, хотя никто из-за них не погибал, конечно. Илья сперва не понимал, о чем она. Струны, структура, все взаимосвязано — он думал, она издевается, и лишь потом понял, что она серьезно. Сообразил, в чем было дело.

Руководствуясь той же логикой, можно объяснить и происходящее в романе: одна из героинь совершенным преступлением расплачивается за прошлые предательства, а другие остаются в целости и сохранности, потому что осенены любовью, которая их и хранит. Это толкование представляет роман как довольно схематичный — и большая часть описанных в нем событий работает на то же, превращая всю историю в герметичный конструкт, состоящий на сюжетном и образном уровнях из огромного количества удачных (и неудачных) совпадений. Если кто-то из второстепенных персонажей уезжает работать за границу, то там он через много лет погибнет в теракте. Если кто-то собирается в отпуск в 2004 году, то полет его должен приходиться именно на даты взрывов в самолетах. Если чья-то подруга в 2013 году выходит замуж, то за парня из Украины, и свадьбу они собираются играть в Славянске. Если герои переезжают из Москвы, то обязательно в Волгоград, потому что должны еще раз пережить теракты в непосредственной близости от себя. Если действующие лица едят фрукты, то, конечно, яблоки — сначала кислые, а потом сладкие, когда все трудности преодолены и счастье обретено.

Потому что мы должны поверить, что сезон отравленных плодов когда-нибудь все же закончится.

Расширенную версию этой рецензии можно прочитать на сайте «Прочтение» https://prochtenie.org/reviews/30834