Терапевтическое литературоведение

О книге Тимура Валитова «Угловая комната»

С одной стороны, не только эпиграф из недавнего лауреата Нобелевской премии по литературе Патрика Модиано, но и явная отсылка к Альберу Камю (ср. титульные предложения классического «Постороннего» и рассматриваемой «Угловой комнаты»: «Сегодня умерла мама» и «Отца не стало в седьмом часу»), а также вставная новелла (рукопись гомосексуалиста Фарика), действие (или муторное бездействие) которой разворачивается в Париже, настраивают нас на, прошу прощения, грассирующе-лягушачий лад.

С другой – мы имеем очень русскую историю о смерти отца (вспомним сильнейшую сцену из «Саньки» Захара Прилепина) с периодическими рассуждениями об очень русском космисте Андрее Платонове (правда, иногда кажущимися несколько искусственными, как будто старающимися угодить издателю Елене Шубиной – специалисту по Платонову).

С третьей стороны – это географическое приключение (перед глазами встаёт схема переездов персонажей «Отцов и детей», которую мы чертили то ли в школе, то ли на первом курсе колледжа), не снабжённое лобовыми опознавательными знаками (как сейчас модно делать в кино – пускать титр по поводу и без), но вычисляемое по локациям и карликовым историческим событиям (концерт Егора Крида на День города в таком-то году).

Конечно, имеющуюся у Валитова ветку Москва – Нижний Новгород не пристегнёшь сиквелом к радищевской Петербург – Москва, и не потому, что век XVIII и век XXI не близнецы-братья, но потому, что нет почти ни у кого из авторов моего поколения (под и слегка за 30), Валитов – не исключение, увлечённости масштабом, они всё больше про внутренние переживания (изнасиловал ли Фарик главного героя? что делать, когда умер твой отец?).

С четвёртой стороны – это филологическая рефлексия, так как главный герой – писатель (я, к слову, не люблю, когда писатели пишут про писателей, есть в этом нечто извращённое), и он рассуждает не только о Платонове, но и, например, о Цветаевой (эти фрагменты, кстати, наиболее любопытны).

Литературовед, мне кажется, победил в Тимуре Валитове романиста (впрочем, то же самое я готов сказать и о Борисе Пастернаке как создателе «Доктора Живаго»).

Вот я перечислил четыре стороны, а упоминаемая выше Марина Ивановна может смело нас с вами на каждую из них благословить.

В сухом остатке же мы имеем текст почти бессюжетный, но бессюжетный не в смысле потока сознания, а в смысле предельной реалистичности – желании автора изжить травму (-ы) методом детальной реконструкции событий: обыденные разговоры ни о чём, прогулки с другом, с чужой женщиной из прошлого, воспоминания об отце и – писательские, литературоведческие причуды.

Если убрать последний пункт (а также не принимать во внимание вставную новеллу, сочинённую, такое впечатление, исключительно с целью попробовать себя в качестве стилиста), то перед нами предстанет новая версия Романа Сенчина, герои которого далеко не всегда писатели (хотя встречаются и писатели, поэтому и последний пункт убирать, пожалуй, не следует), но – фиксируют всё, что видят, слышат и чувствуют.

Кстати, финал «Угловой комнаты»: запутавшийся (в том числе в необязательных половых связях) и сидящий в своего рода урбанистической мышеловке главный герой – это, по сути, плагиат (оммаж / рифма к) «Информации» Романа Сенчина (а если учесть, что последний сочинил ещё и «Дождь в Париже», – новыми красками заиграет «парижская» рукопись Фарика).

В целом, мешать высокую трагедию (смерть отца) с (простите, я старомоден и религиозен) греховной нечистоплотностью (гомосексуальный опыт), да ещё на этой гремучей смеси настаивать не рассказ и не повесть даже, а полноценный роман (ещё раз вспомним «Саньку» Захара Прилепина, где смерть отца – всего лишь эпизод, при этом действующий на читателя не в пример мощнее) – идея спорная, однако если её воплощение способно оказать терапевтический эффект кому-либо, то пусть будет.

Тем более что «Угловая комната» написана по-настоящему отличным русским языком.

Тимур Валитов «Угловая комната»

Вчера я с сыном ездил в магазин «Во весь голос» за бумажными книгами. Константин Никитич взвалил на спину рюкзак с 10 образцами современной русскоязычной прозы и бросил на меня взгляд, полный неизбывной тоски. Я сразу вспомнил упоротого лиса. Утешив Константина эклером и шоколадным пончиком, мы отправились домой и открыли рюкзак. Что-то страшное лежало внутри. То ли иприт, то ли отпиленные руки ростовской аспирантки, то ли кусок «нормы». В нос ударила вонь гнилой древесины и типографской краски, меня затошнило.

Приглядевшись к коричневому параллелепипеду, я понял, что это книга издательства АСТ из серии «Роман поколения». Я с трудом прочитал разбросанные там и сям куски названия и едва различимые на коричневом фоне хвалебные строчки Степновой и Кучерской. На переплете белели пятна, я не понял, что это было — лак для обложек, засохшая сперма, клей? Шедевр лауреата (или финалиста?) премии «Лицей» я поставил, именно поставил на стол, где этот монстр отравлял воздух всю ночь, оскалив страницы из серой туалетной бумаги. Такой жирный намек издательства на самую суть «романа поколения» не мог меня не позабавить. Помочь-то мы вам поможем, молодые таланты, но…

Когда роман основательно проветрился, я начал его изучать. Видимо, вместе с запахом из него выветрилось и содержание. Осталось только два пункта: 1. У героя умер отец. 2. Героя, напоив, домогался некий Фарик из Бишкека, мечтающий о Париже и прекрасной марсианке. Так и не дождавшись взаимности, Фарик дает гг почитать свою писанину о Париже, в котором никогда не был. А герой 300 страниц мечется между мыслями о покойном отце, воспоминаниями о крепком горячем теле Фарика и собственной гомофобией. Он то беседует с матерью или бабушкой, то выпивает с приятелями, то травит анекдоты про «пидоров», пердящих в бассейн, то моется, то мечтает о Париже и прекрасной Марсьенн, вдохновляясь писаниной робкого бишкекского гея, который просил никому ничего не рассказывать. Фарика, безусловно, жаль. Он так и не смог найти хорошего парня. Но еще сильнее жаль читателя, который купит ароматный сюрприз от АСТ.

В романе постоянно звучат мелодии из нудного мюзикла «Шербурские зонтики», который так нравится нашим бабушкам, потому что бабушки любят все французское. Я всегда искренне не понимал, как можно восхищаться этими зонтиками, монмартрами, заплеванными тротуарами и уличными кафе, где тебе под ноги лезут шелудивые голуби, а в ухо орут мошенники и попрошайки из бывших колоний. Но воображаемый Париж Валитова какой-то другой, намного лучше, на то он и воображаемый. Короче, дорогой Тимур, не знаю, как по отчеству, из этого романа мог бы выйти неплохой рассказ. Сколько ни разбавляй стакан божоле водой, он не станет бочкой божоле. Вы побывали на многих литературных курсах и семинарах, и там литературные дедушки и бабушки учили вас «писать о том, что знаешь». Но они забыли сказать главное: из того, что ты знаешь, далеко не всегда получается интересная умная книга. Может, они и сами это не поняли. Смотрели бы лучше свои «зонтики» и не морочили голову молодежи.

Тимур Валитов «Угловая комната»

Ответственному секретарю

премии «Национальный бестселлер»

Толстову В.А.

Справка о результатах оперативного внедрения

г. Москва ­10.02.2022

Довожу до Вашего сведения, что я, литуполномоченный Петров, частично ознакомившись с материалами романа Валитова Т. «Угловая комната», предположил завершить разработку в краткие сроки и поручил ее своему агенту «Н». Решение оказалось ошибочным.

Конфидент немедленно включился в работу. Уже через три часа, по закодированному каналу я получил от него сообщение:

«Сюжет «Угловой комнаты» не оторван от жизненных реалий. Присутствует подростковый юмор. Главный герой – юноша-провинциал, студент московского ВУЗа. У него умирает отец, ему нужно ехать домой, на похороны. В связи с этим, он покупает билет и напивается с друзьями. … Много мата … Продолжаю внедрение».

На следующий вечер агент «Н» информировал:

«Не могу сказать, что мат меня раздражает. Но его становится все больше – к месту и нет. Это уже подза…, извините, надоедает».

Сообщение № 3 носило более тревожный характер: «Объект погружается во мрак. Все матерятся, пьют и насилуют друг друга. Мальчики – мальчиков, юноши – юношей, мужчины – мужчин. Сам скоро начну кукарекать».

Опасаясь за психическую стабильность агента, я посоветовал ему ненадолго переключиться на т.н. «окружение книги», и, спустя сутки, он прислал сообщение № 4:

«Мне удалось пробраться на один из литературных вечеров, где все говорили не столько о самой книге, сколько о какой-то «травме». Слово «травма», по моим подсчетам прозвучало 127 раз, и я подумал: не медицинский ли консилиум это? Но медиков там не наблюдалось, калек – тоже, все казались здоровыми, успешными и сытыми людьми. Уходя, я прихватил несколько распечаток с критическими отзывами. Об итогах изучения доложу».

Однако в означенное время информация от агента «Н» не поступила. На следующий день – тоже. Опасаясь его расшифровки, я чуть было не принял меры к федеральному розыску, но «Н» обнаружил себя сам.

Нарушив требования конспирации, в дрезину пьяный, он явился в мой служебный кабинет, заплакал и стал выкрикивать нечто нечленораздельное. В гремящем потоке фраз и слов удалось расслышать: «травма» и «перманентная недоустроенность».

Сопоставив содержание выкриков «Н» со сведениями, собранными лично, удалось установить, что в современном литературном процессе имеется такое направление, как «травма». По сути, это – «трагедия маленького человека». Просто трагедия здесь раздута до размера слона, а человек низведен до человечка, которого гнобят и в обязательном порядке насилуют. Данное направление развивается стахановскими (активными) темпами, и можно уже смело говорить о создании крупного литературного травмпункта. «Угловая комната», безусловно, успела занять в нем свое почетное место.

Никакой «перманентной недоустроенности» в судьбе героя не выявлено. Он работает и учится, смерть отца воспринимает, мягко говоря, философски. Паренек трезвонит о том, что обеспокоен здоровьем бабушки, но, когда мама сообщает, что бабушке плохо, он продолжает лежать в похмельном бреду и размышлять о несовершенстве этого мира. Эдакий Лоханкин из «Золотого теленка» в алкогольно-гомосексуальном изводе. Не грубовато ли меня Фарик «полюбил»? Может, в этом и есть сермяжная правда жизни?

Отмечу при этом: у автора литературные способности имеются. Он и сам, наверное, знает, что есть темы вечные, а есть «модные», и они быстро съедаются, как яблоко, остается огрызок. Великий Бакунин в свое время взывал: «Долг пролетария – восстать! Долг солдата – дезертировать!». Давайте же и Т. Валитову (пусть он не пролетарий, не солдат) посоветуем восстать и дезертировать из этого травмпункта!

P.S. Во избежание получения новых травм, агент «Н» от выполнения заданий временно отстранен.

Литуполномоченный Петров

Поколение, запертое в угловой комнате

Роман Тимура Валитова «Угловая комната» через призму личной трагедии (смерти отца) главного героя высвечивает драму целого поколения. Да, драма эта – поколенческая, временная, эпохальная, а отнюдь не частная. Хотя и частная трагедия выписана довольно осязаемо.

«Угловая комната» – это название романа в романе: герой пытается осилить написанную его другом книгу, действие которой происходит в Париже. «Угловая комната» внутри «Угловой комнаты» как противовес, напоминание о том, что существует и другая жизнь. Однако читающий герой не знает этой жизни, она так далека от его собственной, что способна вызвать лишь недоумение и легкое раздражение. Угловая комната – это также место, в котором находятся герои, синоним тупика или изолятора. Угловая комната, стены которой пожирает плесень, есть и в квартире, где живут родные героя.

Насилием и психотравмами, идущими от девяностых годов и передаваемыми от отца к сыну, пронизан текст Валитова, заставляющий то сопереживать, то ужасаться, то инстинктивно дистанцироваться от главного героя вместе с его окружением. Читательское самосохранение (если оно есть) удерживает от погружения в среду, воспроизводимую автором: алкоголизм и арестантские робы родных, насилие как норма, секс по пьяни с однополым другом («и непонятно, как с этой херней жить»). Мне от такой среды не по себе.

Роман написан талантливым прозаиком, умеющим просто и незамысловато передать ужас обыденного. Будничным тоном бабушка героя (самый яркий персонаж в романе) рассказывает о смерти сына («Посмотрел на меня и сказал: мамулечка!»), за которым она ухаживала, о похоронных расходах, о том, как выбирала по доступной цене и заказывала ритуальные услуги. Бабушка спокойна и хладнокровна, а читаешь – поджилки дрожат, потому что это – ужас. Длинное описание похорон выматывает полностью, как бывает, когда действительно присутствуешь на похоронах человека неблизкого, но которого долг побуждает проводить в последний путь.

Впрочем, кульминация романа – отнюдь не похороны, а тошнотворная сцена изнасилования. Герой переходит все возможные границы – и это логично.

В конце 80-х мы с подружкой смотрели в кинотеатре «Восставшего из ада». Там из расчлененного трупа, спрятанного в подвале жуткого дома, произрастала слизистая мерзотина. Нас мутило и подташнивало. А старушка, сидевшая рядом, выдала: «Из такой-то антисанитарии – что может вырасти хорошего?»

И в финале «Угловой комнаты» из героя не могло вырасти ничего «хорошего».

К языку и стилю претензий нет. Меня отвлекало, даже раздражало обилие нецензурных слов. В романе Валитова мат присутствует практически на каждой странице. Герои «Угловой комнаты» разговаривают друг с другом, не выбирая выражений и не церемонясь:

«— Ты ох**л? Ты живой вообще?!

— Полина, — начал я.

— Иди на х**, — и гудки.

Перезвонила сама:

— Ты где, б**ь?!

— Полина, отец умер».

Ещё в конце восьмидесятых «дети перестройки и гласности» заявили о своем праве посылать старых пней на три буквы (по данным соцопросов тех лет, каждый второй хотел быть «крутым», а от окружающих ждал «доброты, отзывчивости и милосердия»). Оттуда и повелось. В девяностые и нулевые годы молодежной не только нормой, но и доблестью считалось писать и говорить матом, «называть вещи своими именами». В литтусовке тех лет сквернословие в поэзии и прозе казалось молодежи верхом крутизны. Сейчас это уже немодно и неактуально – а вот поди ж ты.

Автор наносит упреждающий удар по критикам, блюстителям языковой морали, заранее отвечая на возможные наезды. Диалог героя с бабушкой:

«— (…) Я им книжку твою носила — сказали, очень уж грустная.

— Грустная.

— И мата много.

— Много.

— Можно ведь без мата.

— Можно и без мата.

Бабушка посмотрела на меня, подумала:

— А мне не мешало, — сказала наконец, — пусть даже с матом. А в садик зря носила, наверное».

Пусть «бабушке не мешало», однако есть опасения, что своим нарочито нелитературным языком Тимур Валитов сужает читательскую аудиторию. А жаль.

Отличительная черта автора – способность видеть уродливое в обыденном.

«В купе завалились мама с дочкой — две упитанные, обернутые сарафанами туши — и сразу на стол полторашку пепси и пол-осетинского пирога: завоняло рыбой — пи****».

Что ж, кто-то воспринимает мир через «розовые очки», кто-то – в более интересном, вывернутом ракурсе. Вспомним Сашу Черного: «Навстречу шел бифштекс в нарядном женском платье». Или: «Мимо шлялись пары пресных обезьян, / И почти у каждой пары был роман». Тимур Валитов глазами своего героя видит вокруг уродливое. А может, жизнь – она такая и есть? Особенно когда едешь в поезде на похороны отца-инвалида, с которым и близок не был. Что увидишь вокруг?

Кажется, герои Валитова не находят выхода к свету. Какой бы страшной ни была действительность, писателю дано показать свет в конце тоннеля либо не показывать его, не дарить читателю надежды. Возникает вопрос: есть ли выход из «угловой комнаты» для представителей поколения Тимура Валитова? А для моего – предыдущего – поколения? Ведь и по нашим жизням прокатились девяностые, многих покалечив, кого-то уничтожив.

Наверное (подумала, перечитав), выход все-таки есть. Прием «романа в романе» выводит «Угловую комнату» из контекста обыденной реальности, придает роману загадочную целостность китайской шкатулки. Мир многогранен, он гораздо сложнее собственной среды, где стиль жизни и поведение определяют только собственные боль и любовь.

Прочитала «Угловую комнату» почти не отрываясь. Перечитывать вряд ли буду. Порекомендую ли другим? Скорее всего, да.

Ёпэрэсэтэ, или Книга о смерти родителя своего пола

Большой всероссийский (симпатиШный) критик (вы поняли кто) выдал про сие творение в том числе и это: «…центральной темой становится переживание смерти родителя своего пола, дающее старт переопределению себя и собственной жизни, осмыслению собственных особенностей…». (Выделено мной, – авт.)

И я подумал, «смерть родителя своего пола» — клёвое заглавие для рецензии: проявляющее абсурдную абсурдность как критика, так и критикуемого. Что ж, так и назвал.

Хороший быстрый язык. Люблю такое. Без рассусоливаний — сразу в кювет, как говорится.

Правда, в наш слишком уж цензурный век поотвык (как читатель) от драгоценного русского матюшка…

С иной стороны — сам ведь не раз (и не два) ругался с главредами фед. изданий за свои неформатные частушки с анекдотами.

Нецензурщинка иногда действительно нужна. Но — увы… Таковы нынешние законы, касающиеся СМИ.

С литературными произведениями другое. Так что — пусть себе. Пусть будет «ёпэрэсэтэ»-нство.

Вот и бабушка главного героя крайне недовольна сильными выражениям в творчестве внука. Вполне современная бабуля. Посему — приняла «ёпрство» без причитаний.

Вот только с чего вы взяли, дескать, это «роман поколения»? — Как отмечено на авантитуле. А?..

Обыкновенные слюни начинающего небесталанного сочинителя. Пусть и не совсем юного. Не каждому ж с 15 лет на коне! Да и взрослеют щас дольше, нет? (Как шуточно фыркают в придворно-богемных кулуарах, в РФ звание молодого писателя-поэта кончается в 75 лет. И это — неточная цифра.)

Автор относительно молод (хотя и за тридцатник). Ему не́чего сказать о жизни, кроме неинтересных попоек и тусклых воспоминаний. Он молод — ментально. Судя по прочитанному.

Может, я и неправ. Но размазывать погребение-поминки на 100-200 страниц — нонсенс. Может, и тут неправ…

Ведь за свою жизнь я видел много погребений. И многие знакомые прошли через тюрьмы. Посему не стал бы на том заостряться «литературно»: не та история.

Автору с бедой-печалью «повезло» меньше? Испытанные же травмы — обернулись шоковым экспериментом детства, требующим рефлексии? (И взрослые мужЫки бывают детьми.)

Не набрался опыта, мудрости, что ли. Это — хорошо. Значит, ещё наберётся. А книга, — что ж. Пусть будет, повторюсь, — раз уж сдана в печать.

В приснопамятном СССР изрекали: чтобы стать членом Союза писателей, надо иметь две опубликованных книги. Для написания 2-х книг надо обязательно быть членом СП!

Слава богу — сейчас можно стать писателем без всего упомянутого непотребства.

Лично для меня «Угловую комнату» спас… Юмор. Да-да…

Тонкий. Реально поколенческий, согласен. Без экивоков.

Тут автор поймал раж за хвост. Встроился, влился в струю. Так бывает… Ежели б не красно-бордовый, сжелта́-острый перчик слов, — выбросил бы на помойку, уж поверьте.

Бесполезно-отвлекающие парижские зарисовки — зачем? Для объёма — ответил сам себе.

Хотя у Тимура наверняка своё, не исключено что философское объяснение. Но — нету там никакой философии! Особенно поколенческой. Они абсолютно ничего не дают, не привносят — отступления. Так же, впрочем, как и ненужная привязка к футбольному ЧМ-2018.

Дальше дам весь текст в консервах из пяти слов: нищета, сопливые аллюзии 90-х, похороны.

Т. Валитов: «Сколько раз собирался писать об отце — не хватало времени». — Хочется гаркнуть автору типа из глубин Интерстеллара: «Не пиши, браток!!! Не надо»!!! Вернись к рукописи через полгода, год. И ты увидишь всю бессмысленность задумки про похороны на двухстах страницах.

Далее…

А далее скажу об удачах. Фразеологически-лексических, почему нет. Говорящих о неплохом литературном будущем Тимура Валитова.

Примеры:

«Ох уж эти мёртвые — они отданы нам на милость, да».

*

«Администраторша, встретив нас у гардероба, улыбнулась и напомнила, что впереди девятый и сороковой дни, а потом година, а ещё дни рождения и свадьбы и, в конце концов, новые похороны, — в общем, вкуснее их солянки на районе нет».

*

«Сколько нас учили: расставаясь с близкими на секунду, подразумевать, что новая встреча не случится, что секунда — это навсегда. И всё равно последние слова — про полтинник на водку и снегопад».

*

«Решительно отложил «Чевенгур», пошёл взглядом по полкам: почитать бы что-нибудь полегче, повеселее, а то каждый первый русский роман — история болезни, сухой протокол беды, кончающийся чаще всего смертью. И зачем русские писатели так безжалостно честны?»

*

«Мы умираем десятки, сотни раз за жизнь. Иногда умираем ежедневно — тут даже хна не успеет смыться».

Что и молвить… Гениально, чё. Дай бог автору в долгом пути искусства: добра и удачи. Сегодня же, увы, — вряд ли.

Немного развлекли реминисценции детства-юности — некий мета-метамодернизм. Повтор, конечно, но тем не менее. Всё — в гору. Всё — ввысь, к вершинам мастерства.

И в заключение — о заявленном в увертюре «поколенческом романе».

Не про поколение текст.

Про… про… Этих… про этих, ну… Ну… про этих, вы поняли?

В оПщем, не моя тема.

Всё одно что сказать, мол, у тебя умер родитель «твоего пола».

Не моё.