Ольга Аникина «Белая обезьяна, черный экран»
Врачи нередко оказываются отличными рассказчиками. Одни ограничиваются устным жанром, другие становятся писателями, и это очень хорошо. И какими бы разными они ни были, и как бы ни различался их индивидуальный опыт (и профессиональная специализация), у писателей-врачей есть нечто общее — внимание к отдельному человеку, его не только физическому, но и психологическому состоянию, к обстоятельствам, деталям быта и точнее не совсем быта, а переживаемого человеком быта. Врачи, которые берутся писать прозу, оказываются наблюдательными, проницательными, они чувствуют вкус к эпизодам, сценам из жизни. И еще у них особый, узнаваемый взгляд – грустный, начисто лишенный романтической идеализации или «идейности в литературе», но насмешливо-оптимистичный. «Доктор, я умру? – Конечно, все умрем, но вы еще будете сперва долго мучиться». Последнее не про Ольгу Аникину, но впрочем…

Скажу сразу: серия историй, рассказанных от лица бывшего доктора Юрия Храмцова, имеет сюжетное развитие и заканчивается вполне определенно и неплохо и для него, и для части других персонажей. Семейные зарисовки переплетаются с профессиональными (уход за тяжело больным человеком не ограничивается «техническими подробностями»). И, как человек разумный и рефлексирующий, доктор Храмцов разбирает медицинский архив пожилой дамы-профессора медицины, размышляет о себе и о жизни, о медицине и человеческих отношениях, болезни и здравии, ведет беседы. И всё это увлекательно, выпукло, почти сенсорно ощутимо. «Белая обезьяна» (доктор в белом халате) не просто смотрит в «черный экран» УЗИ, но видит явное и скрытое от беглого взгляда.

Юрий Храмцов усердно «морщит свой головной ганглий», его (словами Пуаро) «серые клеточки» трудятся, и именно это делает его человеком и рассказчиком, пациентом психоневрологического отделения и личностью, способной пережить и преодолеть нервный срыв. Потому что думать (и жить всерьез) больно и тяжело, рискованно. Но не думать и прямиком устремляться к распаду личности – точно не лучший выход.

На днях светило холодное мартовское солнце, сейчас за окном идет снег.

Говорить об этой книге так же просто и так же трудно, как о жизни. Ее надо читать, непременно. И обсуждать с тем, кто тоже прочитал, как говоришь с другом про общих знакомых и про случайные встречи, про свои страхи и надежды, которые остаются при нас всегда – под солнцем и под снегом.

Ольга Аникина «Белая обезьяна, черный экран»
«Говорят, врач не должен испытывать чувство вины. Но это всё равно что не думать о белой обезьяне. Помните, как Ходжа Насреддин обхитрил бухарского эмира? Психологи придумали тренинги, где можно научиться ловить белую обезьяну, сажать её в клетку и дрессировать. Но обезьяна очень умная и учится действовать изощрённо. Чудовище знает, что на него объявлена охота, и выходит на свободу только по ночам. Чудовище хочет жрать».

Это цитата из романа Ольги Аникиной «Белая обезьяна, черный экран». Герой книги – врач Юрий Храмцов, специализирующийся на УЗИ-диагностике. У него есть врачебная практика и огромное чувство вины. Есть также причина опасаться за свое душевное здоровье, и причина эта – наследственность. Мать Юрия умерла «в самом что ни на есть цветущем Альцгеймере»; судя по рассказам, от той же болезни страдал и дед Юрия.

Храмцов попадает в психиатрическую клинику, получает диагноз «острое обсессивно-компульсивное расстройство», и у него появился лечащий врач, пожилая женщина Эсфирь Давыдовна. Предложенный ею метод – записывать все, что происходит с пациентом – оказывается действенным. Герой записывает, причем не только происходящие в настоящем, но и двадцатилетней давности события. Начиная от 1995 года. Начиная от первых пациентов Храмцова. Из его записок и рождается книга…

Легко сказать: «Врачу, исцелися сам!» Если бы с такой же легкостью можно было нажать на «рычажок безумия» и навести порядок в своей голове. Юрий еще мальчиком побывал на приеме у детского психиатра. Затем – трудный, порой трагический врачебный опыт, личные проблемы, мать с ранним Альцгеймером… Все в копилку. Много этого или мало, чтобы человек мыслящий, эмоционально восприимчивый загремел в сумасшедший дом? Тем более, если он – врач, и не может не принимать во внимание генетику – а с генетикой в его семье далеко не все в порядке:

«Чем ближе я придвигался к роковой возрастной черте, тем чаще прислушивался к себе. Понятно же, что со мной произойдёт. Этому невозможно помешать. Я закрывал глаза и видел, как длинные аксоны3, похожие на извитые хвосты воздушных змеев, теряют натяжение ветра и управляющую руку. Как будто есть на свете пацан, который держит в кулаках бессчётное количество тонких верёвочек, и все они уходят высоко, под самое небо, – и там становятся воздушными змеями. Чувак обязательно удержал бы всё своё богатство, и змеи бы не улетали, но верёвок так много, что попробуй уследи…»

В романе «Белая обезьяна…» вижу два чрезвычайно значимых аспекта.

Первый аспект: это правдивая, реалистичная и пронзительная проза о врачах, написанная врачом. В своей личной библиотеке (которая у меня не только на полках, но и в сердце, и в голове) храню несколько избранных книг о врачах, авторы которых, подобно А. Чехову, М. Булгакову, И. Ялому и Ф. А. Грину, писали о том, что знали не понаслышке, прожили и выстрадали. «Белую обезьяну…» Ольги Аникиной я поставлю на эту полку рядом с книгой Кристиана Барнарда «Нежелательные элементы», в которой, помимо проблем, связанных с первой в мире пересадкой сердца и расовой дискриминации чернокожих в ЮАР, автор раскрывает заповедные глубины человеческой – и своей собственной – души.

От пронзительных откровений-размышлений обоих героев-врачей о собственных непоправимых ошибках (впрочем, можно ли было их избежать?) по спине бегут мурашки.

Вот у Аникиной:

«…Помню наперечёт почти все свои ошибки. Наверное, ради этих жестоких преткновений всё так и устроено в нашем мире: обязательно нужно найти свою яму и упасть в неё. Поскольку оттуда, с точки падения, жизнь оказывается совсем другой. И ещё неизвестно, что именно человеку зачитывается в заслугу, – может быть, как раз его поражения.

Пациентка Сивцева. Двадцать пять лет. Принесли с улицы, истощение, озноб. Двухсторонняя пневмония плюс сердечная недостаточность. Руки в синяках. Медсестра, когда искала у пациентки вену, изошла отборным матом: вен не было. Если у пациентки невозможно нащупать вену и у неё исколоты все руки, ведь правда, доктор, больная похожа на наркоманку? Я тоже так подумал. (…)

Пациентка Сивцева не была наркоманкой. Она просто очень долго пролежала в больнице в посёлке Песочный. На борьбу с лимфомой семья угрохала невиданные деньги. Итог – ремиссия более трёх лет. Но две недели назад у больной обнаружились метастазы, и пациентка ушла из дому. Родные не уследили, а врач реанимации оказался идиотом».

А у Барнарда:

«Ее фамилия была Уэст. Мария Иоганна Уэст. Это имя он надолго запомнит.

Были и другие имена в графе «дебет» его гроссбуха.

(…) Запиши в графу «дебет» Питера Тейта.

Запиши в эту графу Виллема Руитерса, шести с половиной лет.

Запиши Нони М’вубанджани, восемнадцати лет, служанку.

Запиши Роберта Рональда Мортена, пятидесяти двух лет, директора компании.

Этих он часто вспоминает среди ночи, когда не спится.

Но были и другие, в следующей графе, так что баланс сходился. Тех, других, он тоже не должен забывать, чтобы не сойти с ума».

Ну, и аспект второй: в романе звучит тема сумасшествия, которое может настигнуть сильного, деятельного человека, и показана психиатрическая машина, во власть которой (теоретически) может попасть любой из нас. И в этом смысле – уникальную достоверность романа я готова подтвердить. Ведь мне самой «повезло» оказаться в психиатрической клинике. И там я повидала самых разных психиатров: коварных монстров, служивших не столь лечебной, сколь карательной системе; эмоционально выгоревших зомби, в лучшем случае относившихся к своим пациентам как к досаждающим насекомым; истинных Целителей душ, которых неизменно вспоминаю с благодарностью.

Храмцову повезло: ему попадается настоящий врач. Впоследствии Юрию, впрочем, придется самому заботиться о своем враче. И это самая пронзительная тема в романе.

Герой заботится о бывшем враче, а живет с чувством вины за то, что не смог уберечь мать.

«По моему дому ночами ходила белая тень. Это был я сам. Человек, который без белого халата превращается в белую обезьяну». Страх за мать и осознание невозможности спасти родного человека. Проклятие профессии врача…

Читая книги наподобие романа Ольги Аникиной, всякий раз испытываю что-то вроде сожаления – потому что не выбрала эту профессию. Впрочем, велик ли выбор у человека, который при виде крови падает в обморок? Так что шансы вряд ли были. Остается только позавидовать – как писательскому мастерству, так и авторской судьбе. Браво, Аникина!

В продолжение классики
Есть люди, которых хлебом не корми — дай почитать-послушать о чужих бедах и страданиях. Признаться, я к таким не отношусь и потому, ознакомившись с аннотацией к роману «Белая обезьяна, чёрный экран», приступал к чтению с некоторой опаской. Борьба с подлостью в сфере медицины, нервный срыв героя, его попадание в психоневрологический диспансер и страх сойти с ума — всё это настраивало на погружение в тягостный мир депрессивной безнадёги. Однако проза Ольги Аникиной оказалась светлой и доброй — показывая человеческие беды, она не выпрашивает у читателя сочувствие, не впадает в надрыв. Сопереживание рождается естественным образом — без авторских понуканий и нарочитого накручивания нервов. Трагическое здесь соседствует с комическим, лирическим и философским. И самое важное для читателя — книга интересно написана.

«Белую обезьяну, чёрный экран» можно условно назвать сборником рассказов, объединённых одним повествователем. Здесь есть истории самостоятельные, никак не влияющие на развитие сюжета, и истории, связанные между собой. Главный герой Юрий Храмцов — бывший врач в возрасте 50+. Он пишет тексты по заданию психотерапевта — рассказывает о своих пациентах (самостоятельные истории), о себе, своей матери, единственном друге, девушках, жене, сыне (взаимосвязанные истории). Интересными их делает умение отобрать из повседневности наиболее выпуклое, колоритное, запоминающееся. Психологическая достоверность и узнаваемость персонажей сочетается с нехарактерным поведением едва ли не каждого из них — такой вот парадокс. Роман можно охарактеризовать почти оксимороном — необычная обыденность. Например, мама рассказчика — одинокая женщина — ходила по музеям, надеясь познакомиться с мужчиной. Типично и узнаваемо, не так ли? Но она же: «…могла прицепиться к незнакомому человеку на улице только потому, что у прохожего, к примеру, был желтоватый цвет лица. Дабы сказать незнакомцу: «У вас гепатит!», она могла идти за ним шаг за шагом целых полчаса или больше».

Говоря шире, прозу Ольги Аникиной отличает зрелая сдержанность — без наивного желания поразить, вставить в текст всё, что когда-либо волновало, придать для солидности дополнительный объём, осыпать предложения пригоршней пёстрых эпитетов. Только по делу, только значимое и интересное. Но что меня впечатлило едва ли не сильней всего: по ходу чтения мне не раз хотелось вернуться в начало файла, чтобы ещё раз удостовериться, что роман написан женщиной — настолько убедительно ведется повествование от лица мужчины.

В случае с романом «Белая обезьяна, чёрный экран» неуместно говорить о недостатках произведения — автор не даёт к тому поводов. Отмечу лишь особенность: роман заканчивается на умиротворённой ноте — все жизненные задачи главного героя решены, что сталось с другими персонажами ясно, их судьбы не вызывают волнения. Возможно, поэтому лично у меня после прочтения не осталось сильного эмоционального следа. Уже через десять мои мысли легко переключились на иные предметы.

А вот о чём нельзя умолчать: рассматриваемый роман не может не вызывать ассоциации с медицинскими рассказами Чехова, «Записками врача» Вересаева, «Записками юного врача» Булгакова. Ольга Аникина очевиднейшим образом продолжает традицию русской классики и делает это весьма достойно.

Евгений Алехин. «Девственность»

«Не можешь — не спеши», — сказал автору то ли океан, то ли «бог репа», вот он и спешит отжечь жизнь, намеченную на 200 с чем-то лет вперед.

Наверное, «Девственность» Алехина — самый короткий текст в длинном списке Нацбеста. Что ж, так и период девственности в биологическом времени человека обычно не долог, но у нашего лирического героя он еще длится. В наше время это редкость, трудно сказать — хорошо это или плохо, полезно или вредно для девственника и его окружения, но, судя по книге, когда как.

Нет, из автофикшен-романа мы узнаем, что лирический герой пытается расстаться с девственностью давно, мечтает об этом с 12 лет, ныне ему в три раза больше и он многого достиг, на его романтическом счету более 200 девиц и дам, прекрасных и не очень, но он все равно остался ребенком, не столько в сексуальном отношении, сколько в мировосприятии в целом.

Все эти трахи, охи, ахи, алкоголь (как-то с ним тоже не очень складывается, перебрал и в «рехаб» под капельницу, не рановато?), творческие страдания (с рэпом дела обстоят получше, видимо, «бог репа» помогает), все вот это так трогательно рассказано, безыскусно, что кажется правдивым, ну какая ложь в устах ребенка. А ощущение от текста именно такое, что писал ее подросток. Хоть и селф-мэйд-тин со своим издательством, студией/лейблом, концертами, киносъмками.

За 150 страниц «Девственности» несколько наскучивает читать, как и кому герой присунул, куда кончил или нет, нам-то не пох ли?

Наверное, автору важно изживание травм и все такое. Не люблю вообще творчество посттравматиков, но здесь это все как-то перемешано с другими сиюминутными ощущениями мира, пазлами вселенной Алехина. То волны на берегу океана, его холодная глубина, то бар «Буковски» в Питере, то фотосессия египетских котов, то покраска стен в синь в домике на острове Русском, все это вперемешку с детскими воспоминаниями, не знаю, может, пазл и кривоват выходит, но, странным образом, процесс его собирания прямо на наших глазах автором не раздражает. Не мой тип героя, веганство мне претит, в рэпе я не бум-бум, а вот чем-то он мне близок… несовершенством в вечной погоне за совершенством, что ли, берет?

Ольга Аникина «Белая обезьяна, черный экран»
Ольга Аникина — красивая женщина, врач-кардиолог, КМН и к тому же поэт — дебютировала в Нацбесте с рассказами в 2017-ом, наконец, написала роман. (Как бы дивно звучала эта фраза для адептов феминитивов: врачка-кардиологиня…) Роман о враче — УЗИ-диагносте, то есть роман на «производственную» тему. И это уже огромный плюс, поскольку тема близка и понятна Аникиной как специалисту.

Производственный жанр как специфически советский феномен исчез вместе с СССР и в литературе и в кино (я не про ментовско-склифосовские сериалы): нет заказов, нет востребованности. Интерес к работающему человеку пропал начисто, как будто в стране не осталось никаких специалистов, кроме айтишников, банкиров или мошенников, достигших своей строчки в «Форбс», еще интересных читателю, но в жанре публицистики или детектива. А все эти устаревшие советские штампы — врачи, инженеры — кому они интересны. Про летчиков, капитанов дальнего плавания, молчу — улетели, уплыли, не котируются.

Нет, кое-что все-таки есть в самой профессиональной среде писателей: с удовольствием, годами творцы мусолят жвачку о себе и своих титанических творческих муках. Сотнями (к счастью, я вижу лишь несколько снежинок на айсберге) множатся опусы о поисках самоидентичности молодыми и не очень вольными художниками, однообразные и скучнейшие до зевоты. Популярен герой, мыкающийся по жизни, у которого, если и была какая-то профессия, то в далеком прошлом. А ныне он, например, блогер с миллионной аудиторией, учит девушек пользоваться прокладками.

Это, видимо, побочный эффект технического прогресса и всеобщей грамотности. К этому прилагают усилия моднейшие коучинги и прочие криейтинг-райтинг-скулз, писать они, вроде даже, сносно выучивают, но главное-то — не умение владеть письменной речью, а иметь воображение, фантазию и знать о чем писать. Какой-то карго-культ: дикари знают и умеют пользоваться инструментом, но производят для себя и подобных себе бессмысленные вещи.

Вернемся к Аникиной. Структура ее книги довольно традиционна: монтаж рассказов, заметок, писем об историях, происходивших с бывшим врачом, а ныне «сидельцем» — медбратом что ли — Юрием Храмцовым пятидесяти лет. Хронология свободная, из настоящего переходим в прошлое, близкое и далекое, но кое-что озадачивает, например, зачем в начале романа заявлен март 2023-го: «все, кто доживут до весны, могут чувствовать себя героями». Наверное, речь идет про пациентов Храмцова — лежачих стариков, но, в свете нынешней ситуации, это звучит неприятным пророчеством.

Итак, в этом 2023-м году Храмцов разбирает архивы недавно умершей Э.Д. — психиатра, и ее отца — тоже психиатра, за ЭД он ухаживал после операции и тяжелой болезни, а четыре года назад сам был ее пациентом в клинике, где оказался после нервного срыва. Он находит выписки из истории своей болезни и тексты, которые писал по наущению Э.Д. Ее собственный психоаналитический метод заключался в описании разных жизненных ситуаций в произвольном порядке. Тут и воспоминания Храмцова о маме, страдавшей болезнью Альцгеймера, и нелепые случаи на работе, и неудачи в диагностике. Композиция романа кажется немного неуравновешенной, впрочем, как и сам герой, какие-то части избыточны, другие тягуче перетекают друг в друга, некоторые излишне самоедско-философичны, а лучшие обладают законченностью отдельного рассказа.

Все это стянуто сетью воспоминаний о девяностых — интернатура, первые дежурства в реанимации, непростые отношений с коллегами и единственным другом-врачом, сделавшим карьеру, первая и потерянная любовь.

В итоге Храмцов остается одинок – мать умирает, любовь бросает его, но он тут же попадает в руки ее предприимчивой сестры, с ней он вырастит сына и тоже расстанется.

Неурядицы в семье, изматывающая ипотека, работа в клинике, где он всего лишь заурядный врач, а он ведь «умеет видеть», но не умеет, да и не хочет, извлечь из этого для себя пользу, как тот же друг, устроивший его в свою клинику. Пациенты изматывают не только болячками, но и проблемами, которые он принимает близко к сердцу. В итоге — нервный срыв.

Вроде бы, все банально и предсказуемо. Но рассказано это просто, без излишнего драматизма, несмотря на специфические темы: болезни, смерти, дефицит и непредсказуемость жизни девяностых. Некоторая временная сумятица действия сглажена манерой повествования, мягкой, женственной, и юмором, черным, но не циничным.

Почему такое название: «Белая обезьяна, черный экран»? Черный экран — это экран монитора УЗИ-аппарата (в общем, пресловутое чеховское ружье), а белая обезьяна — это сам герой, страдающий не ОКР, а мучимый совестью и потому пытающийся избежать рефлексии: «По моему дому ночами ходила белая тень. Это был я сам, человек, который без белого халата превращается в обезьяну»

Скорее, чувство вины перед матерью, а не страх наследственного Альцгеймера, гложет героя, хоть он и «морщит ганглий» в усилиях избежать возможного неизбежного. А еще — ответственность врача перед пациентом за верно или неверно поставленный диагноз.

Диагностироваться к Храмцову я бы не пошла, но, проникшись, благодаря Аникиной, проблемами врачей в их житейской ипостаси, может, буду относиться к ним тоже, как к людям, и хотелось бы, чтобы и они во мне тоже видели человека, а не только анамнез с диагнозом.

Ольга Аникина «Белая обезьяна, черный экран»
Книга «Белая обезьяна, чёрный экран» Ольги Аникиной стала для меня тем текстом, который помог вынырнуть из думскроллинга и паники после 24 февраля.

На некоторое время моя жизнь замерла. Я и все вокруг как будто оцепенели. Мы ходили на работу занимались обычными делами, но всё это было через толщу ужаса, сковывающего нас. На неделю я перестала читать. Я открывала лонг-листа премии, выбирала новую книгу, делала несколько попыток осилить текст. Но всё описываемое казалось таким неважным, таким далёким и несущественным.

Я уже думала, что мне стоит прекратить пытаться читать ещё хотя бы неделю. Но вдруг мне попался роман то ли в письмах, то ли в записках, которые были юного врача и о юном враче. И получилось.

Повествование состоит из коротких рассказов-писем, которые по совету врача-психиатра пишет главный герой в рамках своего лечения. Он тоже врач, анестезиолог и диагност, и у него был некий эпизод, после которого ему приходится ходить к специалисту.

Почему-то всегда интересно читать о врачебном опыте. Вероятно, потому что эта сфера жизни касается абсолютно всех нас. Мне понравились эти зарисовки о том, как простой студент-медик становится большим специалистом, и с чем ему приходится сталкиваться на своём пути. В какой-то момент сюжет повернул в сторону лирической линии. Центром повествования стала личная жизнь, наполненная драмами, любовными переживаниями и бытовыми неурядицами, о которые разбиваются мечты. Это меня немного разочаровало. Хотя здесь не было ничего фальшивого и неуместного. Просто в тот момент это казалось мне не очень захватывающим.

Книга заканчивается на очень трогательной ноте. Мне кажется, это очень хорошо продуманный и сделанный роман. Я буду советовать его читать.

Ольга Аникина «Белая обезьяна, черный экран»
Почти в каждом сезоне Нацбеста появляются романы о психиатрах, и они очень разные. Книга «Белая обезьяна, черный экран» написана симпатичным и добрым автором, однако чтение вызывает в основном негативные эмоции. Речь «Обезьяне» идет о психических заболеваниях, о травме, о работе врачей, о том, как это ужасно — видеть изменение личности близкого человека и вспоминать, каким он был раньше. Написана «Обезьяна» в виде пазла, который современные русскоязычные авторы считают новаторством, а я – неудачным приемом. Автор, видимо, презирает саму идею хронологии, так что выдает нагромождение самых разных малозначительных событий. Впечатление от книги примерно такое, как от длинной очереди на прием к терапевту, где славные интеллигентные тетушки рассказываюти друг другу о своих болячках, трудной жизни и непутевых детях. Дядюшки обычно молчат и думают, как бы поскорее получить свою справку и выйти на улицу из душного помещения .

Портрет главного героя не кажется убедительным: «Меня зовут Юра. Юрий Иванович Храмцов. Раньше я был врачом, а сейчас работаю сиделкой. Сидельцем. Ухаживаю за тяжёлыми больными. Меняю памперсы, мою своих подопечных, кормлю. Делаю всё, что должен уметь хороший медбрат, и плюс к тому – если больной собирается вдруг помереть, оказываю ему экстренную помощь. Работаю в этой сфере всего три года, однако в своей области я спец. Ещё не старик, но ни на какую другую работу уже не соглашусь. Потому что я здесь не случайно, и я буду здесь, пока нужен. Не подумайте, что я в свои пятьдесят бросил работу по специальности, опустился, деградировал. Всё случилось совсем не так».

В начале книги пожилой Храмцов ухаживает за матерью, страдающей синдромом Альцгеймера, разбирает архив известного профессора Д. О. и его дочери Э. Д., рассуждает о красоте окружающего мира, отжимается, литрами пьет чай с медом. Ну конечно, российские врачи так любят пить… эээ… чай. С медом. Ну вы поняли. В конце книги Юрий то меняет памперсы больной Э.Д. , то возвращается в прошлое, общается с сыном и делает пациентам УЗИ. Меня терзает вопрос, почему было просто не сделать главного женщиной и матерью, которая гоняет чаи в сестринской, тогда привычки, рассуждения, наблюдения, впечатления и переживания персонажа были бы понятны. Даже «травоядный» прекраснодушный мужчина вряд ли способен на такую лирику: «Сама профессия диагноста предполагает некое подчинённое положение. Альфа-самцы от медицины, например хирурги, не считают нас за врачей, ведь мы мало что можем без своей аппаратуры. Мы не назначаем лекарств, не держим в руках скальпель. Но умение видеть стоит того. Даже не видеть, а разглядывать детали, фиксировать малейшие изменения. Например, очень здорово разглядывать кукушку, сидящую внутри настенных часов, когда никто другой её не замечает».

Если вы делаете УЗИ, все эти ваши детали зависят от качества аппарата, которым владеет ваше медучреждение. Кстати, далеко не все хирурги держат в руках скальпель, в районных поликлиниках они занимаются все той же диагностикой и знают, что процесс направления на операцию не менее важен для здоровья пациента, чем хирургическое вмешательство. Должны ли они задумываться о своем подчиненном положении?

В середине книги герой попадает с «эмоциональным срывом» в отдельную палату психиатрической больницы (шикарно, ничего не скажешь) и ведет диалоги с научным светилом Э. Д. (дочерью Д.О.). А диагноз ему ставят еще более шикарный – «острое обсессивно-компульсивное расстройство». Эсфирь Давыдовна использует для «лечения» Юрия свой гениальный метод: предлагает рассказывать о каждом пораненном пальчике и разбитой 30 лет назад коленке, а для пущей надежности еще и в деталях записывать, как прошел его день. Галоперидола Юрию не дали, а о селективных ингибиторах обратного захвата серотонина (дофамина, норадреналина) и о других препаратах, которые быстро и эффективно лечат депрессию без лишней болтовни, научное светило, видимо, не слыхало.

Неладно что-то в психиатрической больнице! Где, например, шесть или семь неприятно пахнущих соседей нашего героя, где медсестры-хамки, где куски черного хлеба и чан со щами? Почему психиатр внезапно обернулся психологом и пользует Юрия душеспасительными беседами об агностицизме, детских воспоминаниях и травматичных моментах своей жизни? Если Юрий это врач, так сильно, по-женски переживающий за любого пациента, пришедшего на УЗИ, почему его не смущает, что он отнимает у настоящих психбольных дефицитные койкоместа и время специалиста? К тому же, в российской психбольнице куда легче нажить депрессию, а заодно и настоящее острое ОКР, чем избавиться от психологических проблем. Нет, не верю. Откуда вообще в жизни Юрия взялись такие травмы, которые нужно лечить? Может, единственная проблема Юрия это отсутствие здорового цинизма и чувства юмора? Впрочем, история о том, как сын Юрия Саша пытался продать почку, чтобы купить скины в компьютерной игре, вызывает нездоровый смех.

Скажу прямо: я не из тех читателей, которые высматривают кукушек внутри часов, видят душевную рану в каждом чихе и обожают возиться с выдуманными воспоминаниями, перемешанными с выдержками из архивов, письмами к психиатру и диагнозами пациентов. Воспоминания Юрия, несомненно, значимы, но эта значимость не поднимается до уровня большой литературы. Юрий не кот Мурр. Чтобы читатель с жадностью следил за разрозненными эпизодами, в книге нужен крепкий, насыщенный сюжет, поэтому прием Гофмана не работает в «медитативной» прозе.

А как вам такое, дорогой Мартин Алексеевич? «Вот откуда вы, Эсфирь Давыдовна, взяли свой метод – заставлять пациентов писать. Расписывать если не каждый свой день, то ключевые события. Подробно, обстоятельно. Я снова набираю в ворде бесконечный текст. Эта работа не даёт мне расслабляться и падать духом. Иногда я читаю вам вслух выдержки – вы, конечно же, всё слышите. У вас был замечательный отец. Приходит Марина, в коридоре меняет медицинскую маску. Приближаясь к вам, дезинфицирует руки и надевает перчатки. Мы вдвоём переворачиваем вас с боку на бок, чтобы не было пролежней. Иногда я и ей что-нибудь зачитываю. Из записей профессора. Несколько раз, когда я приходил сменить её, она побыла со мной чуть подольше. Мы сидели и разговаривали. И она не торопилась к своей дочери. И я тоже не хотел, чтобы она уходила. Я хочу спросить вас, Эсфирь Давыдовна, про Марину. Как она вам? По-моему, очень хорошая. Сегодня Марина принесла на работу бутылку вина, помянуть отца. Он умер ещё до войны. Мы выпили. Она рассказывала про свой маленький город, которого уже нет на карте. У них в одну зиму вдруг вымерзли яблони, а тем же летом обмелело озеро. И ещё ветром с приусадебного участка сорвало парник и унесло «прямо по небу, неведомо куда».

Лежачей Эсфири Давыдовне от плодов собственного гениального метода деваться уже, понятное дело, некуда, но более мобильный читатель предпочтет складыванию пазлов Юрия что-нибудь другое, того же Сорокина или Пелевина.

Напоследок хочется сказать о книге что-то хорошее. Отечественной медицине остро не хватает человечности. И денег, это уже само собой. Внимательное отношение к больным это большая редкость, и меня сильно порадовало, что об этом решила написать Ольга Аникина. Ведь почитав, к примеру, книги Татьяны Соломатиной, к врачам обращаться не хочется.

Ольга Аникина «Белая обезьяна, черный экран»

Если сложить «Нью-Йоркский обход» Александра Стесина и «Собирателя рая» Евгения Чижова, получится «Белая обезьяна, черный экран» Ольги Аникиной. Это вольное уравнение не призвано ни захвалить книгу, ни упрекнуть во вторичности; скорее, это констатация факта — роман Аникиной правда похож на романы Стесина и Чижова.

Говорить о популярности жанра записок врача — пошлость, конечно; да, людям нравится читать про болезни, страшиться и с облегчением выдыхать — все не со мной, не со мной. Интерес этот кроется, наверное, примерно там же, где и звериная страсть некоторых к криминальным новостям. А в последние два года в связи с пандемией общество вообще не мыслит себя без врачей, поэтому логично, что и литература обращает на них все больше и больше внимания. Ольга Аникина сама практикующий медик с более чем двадцатью годами стажа, но «Белая обезьяна, черный экран» для нее не дебют — примерно за то же время, что она работает в медицине, у нее вышло шесть стихотворных книг и сборник рассказов «С начала до конца», номинировавшийся, кстати, на «Нацбест» в 2017 году. А теперь обе ипостаси автора сошлись в одной книге — и очень удачно. И, судя по мельком просмотренным отзывам на книгу, большинство оказались весьма удовлетворены историей, от которой почему-то ничего не ожидали; а лучше ведь так, чем наоборот.

Интонации главного героя, пятидесятилетнего Юрия Храмцова, меняются в течение всего текста: хронология подсказывает, что он собирает собственные записи в книгу в 2023 году, снабжая их комментариями и новыми воспоминаниями, но сами мемуарные заметки были сделаны еще в 2019 году — а события в них датируются 1995 годом и далее. Храмцов молод, Храмцов влюбляется, Храмцов узнает о болезни матери, совершает врачебные проступки, Храмцов ссорится с другом — с каждым годом его жизненный багаж становится все тяжелее и, как он сам предполагает, ухудшается и состояние его психики. У его матери был ранний Альцгеймер, а Храмцов, конечно, знает, что эта болезнь передается по наследству.

– Да ты подумай, – успокаивали меня неврологи, – что она перенесла за свою жизнь! Люди с хорошей генетикой и те не выдерживали. Ты-то живешь совсем в других условиях.

Врачи были правы. За неполные пятьдесят три года у мамы Нади за плечами был голод, эвакуация в Кулунду, возвращение в послевоенный Ленинград и постоянные мотания по детским домам. Пожалуй, я всегда был ей очень плохим сыном. Я практически ничего не знаю о ее жизни до моего рождения. Она никогда ни о чем не рассказывала, а на мои расспросы отвечала, что ничего не помнит.

Голос Храмцова не единственный в книге. Вторым становится голос Эсфири Давыдовны, психиатра, к которой Храмцов попал после нервного срыва — он тогда оказался в психдиспансере. Однако по большому счету роман представляет собой разговор человека с самим собой: беседы Храмцова с Эсфирью Давыдовной передаются им по памяти, и единственные отрывки, где ее речь не опосредованна — это довольно краткие письма. Но формально врачей в этой книге больше, чем один центральный рассказчик.
«Белая обезьяна» из названия — это и сам Храмцов, и вообще врач, обезличенно изображенный на обложке книги. Но не только. Это еще и белая обезьяна из притчи о Ходже Насреддине (известной из повести Леонида Соловьева), объект, о котором ни в коем случае нельзя думать, но только он и лезет на ум. В случае с Храмцовым это, вероятно, его психиатрический диагноз и страх Альцгеймера.

Еще одна «белая обезьяна», толкование которой предлагается в тексте, — это чувство вины. Храмцова оно с острой силой настигло еще в детстве: тогда он страдал от приступов страха и паники (например, потому что «в моем мире имелся Бог, Его-то я и боялся больше всего на свете»). Однажды мать «объяснила» Храмцову их происхождение.

– Юра, пожалуйста, перестань.

Страх жил снаружи, а я сам был внутри. Перестать было нельзя. Но она не уходила.

– Доктор Тюкова все мне объяснила про твои страхи.

Я раскрыл глаза и разжал пальцы. По телу разлилась слабость.

– Никаких страхов у тебя на самом деле нет. – Новость прозвучала как-то неубедительно.

Я смотрел на маму во все глаза и не понимал. Потом раскрыл рот, но она продолжала:

– Ты всё придумал. Придумал, чтобы я носилась с тобой по врачам. Чтобы занималась только тобой. Доктор поняла все твои хитрости. Мне было очень стыдно за тебя.

Я снова зажмурился, замотал головой, а мама вдруг закричала:

– А ну-ка вылезай из угла, сейчас же! Сию минуту! И марш прибираться! Врун несчастный!

Она схватила меня за руку и выволокла из укрытия. Ужас от случившегося был настолько сильным, что он вытеснил даже страх, связанный с Богом. Обманщик, врунишка, а еще я подвел маму.

Это чувство вины он пронесет через много лет, и во время Альцгеймера матери оно усилится. Храмцову будет казаться, что он недостаточно для нее сделал, вовремя не заметил проявлений другой болезни, которая мать и убила, что он не имел права выходить из дома и вообще не имел права жить. Это чувство вины он будет компенсировать уходом за тяжелобольной Эсфирь Давыдовной. На пару с медициной она заменит Храмцову и религию: «Я агностик. В Бога не верю. Зато я верю вам как врачу».
Какую роль в жизни Храмцова сыграл «черный экран» из названия, мы узнаем ближе к финалу. А метафорически это может быть и тот самый бог, и небытие, и пустота, и отсутствие сознания. В конце концов, кто сказал, что Храмцов не мог выдумать и жизнь свою, и работу, и Эсфирь Давыдовну? «Все наши слова, все наши решения должны быть вами перепроверены и взвешены. <…> Соберите свои весы сами», — советует она ему. Потому что на самом деле только Храмцов — бог своей жизни, как бы он ни пытался спрятаться за диагнозами.

Расширенную версию этой рецензии можно прочитать на сайте «Прочтение» https://prochtenie.org/reviews/30826