Олег Ивик «Трещина»

Как говорил товарищ Дынин, «когда я был маленький, у меня тоже была бабушка»… 1960-е и 1970-е с их романтикой костра и суровых или совсем не суровых походов, ночлегов в палатках, поставить которые мог не каждый, рюкзаков из тяжелого зеленого брезента, бардовских песен под гитару, портретов Хемингуэя и презрения к быту, никуда и не уходили. Ну, потеснились, ну, стали для кого-то объектом шуток, но где-то скользят тенью. Потому что еще вполне живы и бодры те, которые могут сказать «когда я был маленьким/маленькой, я тоже ночевал в палатке и сидел у костра. Я вот еще и шлихи мыла в десять лет в холодной уральской реке, и «походников», альпинистов, лыжников и прочих «не планктонов» в Академгородках и прочих центрах советского свободомыслия видела близко и непосредственно. И хотя «в горы тяни… рискни» нередко оборачивалось безвременной гибелью в горах, подо льдом Камчатки, в тайге, большинство романтиков благополучно защищали диссертации, кто-то уехал в крупные мировые университеты, кто-то остался дома. А многие их дети с тихим удовлетворением ограничились поездками по европейским и азиатским большим и малым городам, селфи, спортом в фитнес-залах и бассейнах. Но «героико-романтическая тема» не про это. Она даже не про уровень комфорта, и не про литые мускулы в противовес нежному тряскому жирку.

Это тема социального противостояния и внутреннего диссидентства. Тема вызова – зачастую чисто символического, но иногда вполне последовательного – некоей антитезе, называемой «мещанством», «буржуазностью». И походы с рюкзаками для шестидесятников и семидесятников были вызовом системе, поскольку устроить 1968 год можно было в Париже, а не в стране развитого социализма. Да и диссертации писать надо было. Ведь основная часть традиционных отечественных романтиков были учеными или представителями ИТР (для молодых читателей поясню – инженерно-технической интеллигенции, достойной и полезной для общества, в отличие от непонятной артистической богемы, которая в горы ходила редко)

И «трещина» – безусловно, образ глубоко советский, из эпохи застоя, из тех времен, когда «фига в кармане» могла принимать разные формы, и одной из них стала героическая романтика.

Апофеозом советской романтики был, конечно, фильм «Вертикаль» с Высоцким в главной роли, таким мачо с умным лицом, хрипловато уверявшим, что смерть в горах прекрасна и возвышенна:

Но нет — никто не гибнет зря,

Так — лучше, чем от водки и от простуд.

Другие придут, сменив уют

На риск и непомерный труд,

Пройдут тобой не пройденный маршрут.

Современному читателю может показаться, что в повести «Трещина» нет конфликта, действие течет медленно. Но это не совсем так. Повесть построена по законам соцреализма и фильмов 1960-х: конфликт не равен сюжету боевика, он связан с выбором пути и моральным решением. Герой (в данном случае суровый Женька Арбалет) пребывает в конфликте с миром, который, на его взгляд, состоит из мягких сидений и дряблых тел, плохого коньяка и «намазанных» косметикой женских лиц. О чем нам и заявляют на первой странице книги. Чтобы уж все поняли. И это тоже так по-советски – выступить этаким правдорубом и гордо вскинуть чеканный профиль на фоне рассвета или заката. Плоский черно-белый мир Хороших Кибальчишей (это мы) и Убогих Плохишей (это они), но без революции. Романтика революции осталась в прошлом, но героический порыв остался. Вместо социальной мечты о новом будущем – эскапизм мечта о Великой Красоте и Правде. Герою нужна Женщина (не «намазанная» и понимающая его душу). Пожалуйста, Ирина. Внутренний конфликт Чистой Любви и Верности обязательствам (браку Ирины) разрешается в романе тоже чисто по-советски: муж плохой, едет воевать на неправильную войну, освобождая Героиню от моральных обязательств, теперь может расцветать Любовь. Потому что Хорошая Героиня просто так взять и бросить мужа или тем более изменить ему не может. Она должна страдать и внутренне очищаться и расти. Наконец, она выросла, любовь расцвела. Но счастья у романтических героев быть не может. То есть в реальной жизни случается, но в нарративе нет, они должны быть Обрученными и Обреченными. И опять – пожалуйста, Женька погибает (это даже не спойлер, это нам сразу на пороге повести сообщили), Ирина верная подруга собирает его записи, стихи и прочие артефакты мысли и завершает его дело, представляя все это богатство духа миру. Дальше она красиво уходит горевать и хранить Память о Герое. Музыка, закат, шум ветра.

Всё, что должно быть в качественном советском романе или фильме о Хороших Людях и Плохой Погоде, в «Трещине» есть. Метафоры очевидные – вот Он, рискуя упасть в трещину ледника, благородно приказывает ей спасаться – вот Она, не менее благородно, рискует собой и спасает его (звучит «Песня о друге»). Они не робкие пингвины, прячущие тела жирные в складках дивана, и вот перед ними «весь мир на ладони – ты счастлив и нем».

Фабула очевидна, банальна, мы все это уже читали и видели раз десять-двадцать, если не больше. И непременная вишенка на торте – стихи героя, раскрывающие его высокий интеллектуальный уровень и сложный духовный мир: буддизм, песенка о сурке, римские фонтаны, Медея… джентльменский набор советского интеллигента. И даже подпись в финале книги скромно указывает, что написана она была и в базовом альплагере, и в Риме, и на брегах Невы. Тоже предсказуемо и соответствует ожидаемой схеме. Ну, не в Москве же среди офисного планктона, и не на даче писать героико-романтическую повесть! Немного Востока, немного Запада, немного античности. Комплект полон.

А что с качеством? Текст написан легко, уверенно, читаешь его с удовольствием, как будто пересматриваешь знакомое кино в очередной раз, не помнишь – какой именно.

Читать по-мещански приятно. И мягкое сиденье совершенно не мешает, честное слово!

Остается у меня один вопрос – это всерьез? Или немного пародия? Или ностальгическая нежность? Если учитывать вызывающее и почти смешное в своем пафосе «вступительное слово Героя», напоминающее монологи мальчика из розовской пьесы «В поисках радости», рубившего родительский буржуазный диван, можно подумать, что автор, выступающий под псевдонимом «Олег Ивик» несколько иронизирует и предлагает нам постмодернистскую игру в «вертикаль» с ретроспекцией. Но основной текст книги полон нежности к персонажам, навевая ностальгию (родители молодые, сам ты маленький, палатка, журчит река, плещется форель, геологи, инженеры, стихи у костра). Но и в этом случае предполагается некая ретроспекция – мы в другом времени, но любим, помним. А если всерьез? Нам предлагают расчехлить трубы героико-романтической темы? Воспеть как в первый раз обновленный протест против трясины быта? И никакой ретроспекции, всё на чистом голубом глазу?

Не могу сказать, какой вариант задуман автором. Но первые два возможны, а третий напрашивается, однако сильно смущает. Вертикаль, горизонталь, всмотритесь в закат, но не вздумайте делать это на тайском курорте, иначе Романтика вас проклянет? Немного неловко.

В целом, странное ощущение. Глубокое погружение в какие-то позабытые времена. Приятное щекотание нервов, недоумение от ошеломительной очевидности фабулы, неловких и слишком «четко встроенных по теме» стихов, которые, как на уроке в школе «что хотел сказать автор…». Красивое описание пейзажей, но слишком прямолинейные диалоги и монологи. Кинематографичность и чистый язык, но ни разу автор не удивил(а) – ни поворотом сюжета, ни свежестью чувств героев, ни оригинальностью мысли или метафоры.

Хычин настоящих мужчин

Похоже, этот сезон запомнится нам как рекордный по количеству сомнительных обращений к читателю. Авторы «Трещины» тихо-мирно писали научпоп на исторические темы и вдруг решили попробовать себя в качестве романистов-реалистов. В книге «Трещина» прекрасно все – и аннотация, и вступительная речь главного героя, и содержание. В представлении значительной части пишущих дам мужской дискурс предполагает некую альфа-самцовость, у повествователя либо ширинка расстегнута, либо рукав в коричневой субстанции. Но дадим слово Олегу, пусть говорит сам за себя. То есть, простите, не Олег, а его брутальный герой, экстремал Женька Арбалет, он же погибший альпинист, в рюкзаке которого найдена эта бесценная рукопись. Как знал, чертяка, что ее опубликуют, потому и обратился сразу к читателю, а не к какому-нибудь Шиве, Раме или Джа.

«Здравствуйте, читатель! Мой хорошо знакомый мне читатель. Не удивляйтесь — я вас прекрасно знаю. Я прямо вижу, как вы сидите, привалившись к спинке стула или дивана своим усталым позвоночником. Он у вас хилый, ваш позвоночник, и вы всегда норовите примостить его к чему-нибудь прочному. А под задом у вас — мягкое сиденье, набитое поролоном или чемто в этом роде. И скорее всего, вы что-то жуете. А что еще делать, когда читаешь? У вас дряблое тело и пломбы в зубах. И одну пломбу давно пора заменить. Если вы женщина, ваши глаза измазаны черной краской (если не измазаны, значит, вы вообще на себя забили). А если вы мужчина, ваши глаза не видели ничего лучшего, чем эти выпачканные краской женские лица. У вас нездоровый серый язык, и лучшее, что этот язык пробовал, это плохой коньяк. Ну, может, он еще пробовал кое-что у тех самых раскрашенных теток и телок — то, куда они еще не научились наносить краску, но откуда уже научились удалять волосы. Но не факт, что это самое, с удаленными волосами, лучше, чем плохой коньяк, — впрочем, не знаю. Восход вы в последний раз видели несколько лет назад. Вы тогда не выспались и вас мутило от прошедшей ночи, от выпитого и от того, что она (он) согласилась (согласился). Впрочем, если вас продинамили, вас мутило примерно так же. Вы называли это выездом на природу и под утро, проблевавшись перед тем, как лечь спать, смотрели на озеро (реку, море), берега которого вы изгадили, и на встающее над всей этой гадостью солнце. Впрочем, солнце не входило в оплаченный комплект удовольствий — это был бонус, который вы, скорее всего, не заметили. Закаты вы видите чаще — по крайней мере, имеете такую возможность. Если окна офиса, в котором вы работаете планктоном, обращены на запад, зимними вечерами вы можете наблюдать тусклое красноватое свечение в небе, замутненном выделениями большого города. Оно примерно такой же яркости, как ваши оргазмы, это свечение, и вы не обращаете на него особого внимания (в отличие от самих оргазмов, о которых иногда приятно поговорить)…»

Создатели этой книги мне знакомы плохо, а я не «новый критик», чтобы вместо разбора текста анализировать внешний вид, образ жизни и наряды литераторов. Постараемся соблюсти бонтон и доверим эту миссию специалистам.

Процитируем еще:

«Вы надеетесь, что некоторые вам завидуют — для них вы держите в фейсбуке страничку с фотографиями на фоне пляжных лежаков (иногда вместо лежака фигурирует унылый ездовой слон или менее унылая, но столь же бессмысленно живущая телка). Но сейчас ездить стало дороже, а денег вам вечно не хватает. Какие-то сволочи напрочь разворовали страну, так что вам и украсть нечего! Или почти нечего! Обидно… Но кое-что вы все-таки урвали. У вас хороший телевизор и навороченный мобильник (или даже айфон). Может быть, есть и машина — во всяком случае, она запланирована. И одеты вы очень прилично… Ну, короче, вы интеллигентный человек и читать, конечно, любите! Но особо не читаете, потому что некогда и как-то душа не лежит. Но эта книга подвернулась, причем достаточно случайно. Раз уж подвернулась —можно и почитать… Так вот, я сразу предупреждаю: она вам не понравится. Люди любят читать про то, что им близко. Этому, говорят, на журфаке учат: если ты видел пожар, а потом встретил про него статью, ты ее обязательно прочтешь».

Несмотря на амбициозное начало, книга демонстрирует нам все те же приемы литератора из отряда грызунов, которые мы видели ранее в этом сезоне. Это «прогрессивный метод нарезок», то есть отрывки записей альпиниста Евгения и туристки-водницы Ирины, якобы собранные и сокращенные авторами. То есть целая куча «лиричного» и постоянное фе в адрес обывателей, которые предпочитают загорать на пляже.

Авторов не смущает, что ИРЛ наши современники, которые занимаются ледолазанием, скайдайвингом, прыжками с трамплина, слаломом или кайтсерфингом, работают все теми же офисными хомячками и ходят в гламурную качалку, потому что экстремальные виды спорта это очень и очень дорогостоящее занятие. Проживание в Красной Поляне или в Альпах это вам не то. Само собой разумеется, что настоящие экстремалы ходят на светские рауты, покупают недвижимость и могут себе позволить уик-энд в Турции или в Египте. И айфон у них тоже есть. И кайт за 108 400, и кошкоботы за 40 312, и катамаран за 56 600. И альпинисты уж точно не будут использовать на двоих один спальник, тащить в горы авоську с помидорами и консервами вместо сублимированных продуктов и упрямо путать альпинизм с горным туризмом. Скажу больше, альпинисты это спортсмены, они состоят в клубах и именно в клубах разрабатывают маршруты. Там же альпинисты собираются в группы и отправляются в горы по маршрутам, соответствующим уровню их подготовки.

Но Евгений по кличке Арбалет не из этих. Он не такой. Он поэт. Плевал он на ваши клубы и маршруты. На дайвинг в мелкобуржуазных египтах ему кое-как хватает, а вообще-то он экономит, «один раз купил снарягу» и ездит автостопом на лексусах, купленных офисными хомячками. У него есть ледоруб. Его цель — Краснодарский край, где обитают верные друзья туриста —ротавирус, кишечная палочка и хычин.

«Я заскочил на рынок, съел там пару хычинов с сыром и купил помидоров и персиков. А потом в магазине купил буханку черного хлеба. Сало, брынзу, сухофрукты, лук, чеснок и консервы я взял с собой из Москвы. Но хлеб и всякие фрукты-овощи я всегда покупаю в самый последний момент, чтобы они меньше портились. Еще у меня была с собой пачка сухарей — на конец похода…»

Вот читатель перед компьютером сейчас жует что-то неправильное, а хычин – пища настоящих альпинистов. Наиболее сильными в этом романе я считаю сцены, где смелый хычин вступает в бой с трусливым обывательским шашлыком, который герою не по карману. Шашлык отравляет природу вонючим дымом, обыдляет, расслабляет, отупляет, а хычин облагораживает, закаляет, просветляет, заставляет героев очиститься от всего ложного, наносного. Пусть жалкие людишки жуют свой шашлыкан, они не живут, а просто существуют.

А Евгений, подкрепившись хычином, то мчится по степям с ледорубом, то внезапно сплавляется по горной реке, то ползет по заснеженному склону с туристкой-водницей Ириной. Ведь только горы делают из людей настоящих людей:

«В городе всегда все нормально, что здесь может случиться? То ли дело в горах, на ледяных заснеженных вершинах, где гудят ветра, грохочут лавины и настоящие люди со стоном держат страховку, спасая от смерти своих друзей, висящих над пропастью».

На 244 странице авторы начинают подозревать, что офисному планктону нужно нечто большее, чем блуждания горделивых либералов с рюкзаками по Краснодарскому краю, хычины и стишки с неточными рифмами. Чтобы придать своему сочинению актуальности, авторы отправляют мужа туристки добровольцем на Донбасс. Это сейчас модно:

«— На Донбасс. Добровольцем.

Я не знал, что надо говорить в таких случаях. Потом я сказал:

— Сегодня с войны в основном возвращаются живыми. Это ж не Великая Отечественная…

— Он ушел воевать на стороне ДНР. И я сказала ему,

чтобы он не возвращался. Меня не интересует, вернется он оттуда или нет».

А для закрепления результата авторы прибегают к «высокой трансгрессивной прозе»:

«… И вдруг она зашептала речитативом:

— Ты, О Принц-Дракон воздуха, опьяненный кровью закатов! Я боготворю Тебя, Эвоэ! Обожаю Тебя, ИАО!

— И я узнал жаркие строки великого мистика Алистера Кроули. Эти слова пела своему возлюбленному прекрасная Лу в минуты высшего духовного и наркотического экстаза». О да, кубанский сатанизм это страшная сила.

Герои «Трещины» — карикатура на людей, ищущих «настоящей жизни». Они все время бухтят, как плоха Эта страна, которую загадили обыватели. Туристы-нонконформисты ныряют за рапанами, собирают дикорастущие ягоды и фрукты и считают свое существование более правильным, не задумываясь о том, какая площадь с подножным кормом нужна для питания одного экоактивиста и почему все эти обыватели , которые покупают у них дары моря, возвращаются к своей скучной работе. «Олег Ивик» явно не силен в экономике и математике. И в философии тоже. Вот про секс в горах он умеет, ведь секс не требует значительных интеллектуальных усилий.

Короче, пора послать Евгения в трещину. Многолетний опыт подсказывает, что между «можно» и «нужно» существует колоссальная разница. Альпинист не бухгалтер, без его отчетов потребительское общество вполне обойдется. Правда, из Евгения альпинист как из гопника бейсболист.

Тратить хотя бы триста рублей на глупую книгу — это преступление перед самим собой. Лучше купить сочный шашлык с маринованным луком и кетчупом. Как сказал бы «новый критик» Вадим Чекунов, читать нужно настоящую литературу. В данном случае – Керуака, под которого авторы безуспешно косят. Но если вам случайно попалась «Трещина» и хочется чего-нибудь комического — ю вэлкам.

Король ненужных местоимений, или Выволочка номинатору

[accordion-item_inner title=»Владимир Очеретный»] [/accordion-item_inner]

Любовь в горах, как следствие авторитаризма

Роман «Трещина» восходит к литературной традиции «найденных рукописей». По легенде произведения рукопись принадлежит молодому альпинисту Женьке Арбалету, который описывал одно из своих путешествий в горы, но закончить не успел, и завершать пришлось его спутнице по восхождению Ирине. Поэтому повествование ведётся в два голоса, а иногда свой авторский комментарий — для создания эффекта документальной достоверности что ли — вставляет и сам Олег Ивик, в свою очередь являющийся авторским тандемом Ольги Колобовой и Валерия Иванова, но «Трещина» принадлежит перу Ольги. Между главами присутствуют стихи Арбалета и Ирины — демонстрирующие высокий культурный уровень героев и их глубокий внутренний мир.

Похоже, здесь есть расчёт, что легенда произведёт сильное впечатление, и по прочтении читатели кинутся искать в Интернете дополнительные сведения: были ли у Женьки и Ирины реальные прототипы (в тексте есть прямое указание, что такие сведения есть), и можно ли узнать о них побольше интересных подробностей, или же они — чистый художественный вымысел, и тогда юзать Сеть нет смысла? Если так, то в моём случае расчёт не оправдался. Мне, как читателю, этот вопрос абсолютно неинтересен. Возможно, дело в недостатке впечатлений, а, может, просто я — неправильный читатель.

В отличие от советской литературы, которая писалась для всех — не только для современников, но и для будущих поколений, так сказать, для Вечности, — нынешним произведениям изящной словесности крайне желательно позиционирование: для кого пишет автор? И тут начинается интересное. В аннотации сказано, что роман «Трещина» «написан не для офисного планктона и не для тех, кто забыл, что такое восходы и закаты», и будто бы таково мнение самого Арбалета. Приступаем к чтению, и что же? Женька в обращении к читателям видит тот самый офисный планктон: без раскачки сообщает читательской аудитории, что все они — люди с хилыми позвоночниками, дряблыми телами и пломбами в зубах, забывшие, когда они в последний раз видели рассвет. Обобщённо говоря: жалкие, ничтожные людишки. Что и говорить, мощный ход. Настраивает на подобострастное постижение откровений супермена.

Сам Арбалет, понятное дело, не такой. Настоящую жизнь он видит в путешествиях автостопом, погружениях на дно океана, покорении горных вершин среднего калибра. Оно бы и пусть — в двадцать два вполне понятное мировоззрение. Как говорится, «Блажен, кто смолоду был молод». Но Женька — при его незаурядной начитанности и недурных когнитивных способностях — совершенно не воспринимает вторую часть пушкинской формулы: «Блажен, кто вовремя созрел». Вот его подвозит по трассе некий силовик в годах, который направляется в Крым, в пансионат к семье. Некогда силовик и сам ходил в горы, но это уже в прошлом. Женька призывает силовика наплевать на пансионат и пойти в горы, силовик Женьку — наплевать на горы и ехать в Крым. Это у них спор не о том, как и где лучше отдыхать, а мировоззренческая дискуссия с политической подоплёкой (Арбалет против «Крымнаш» и принципиально не хочет ехать на полуостров). Разумеется, никто никого не переубеждает.

Ещё в начале путешествия по горам Женька знакомится с Ириной — замужней женщиной, заметно старше его по возрасту. Они оказываются людьми «одной крови». Они — настоящие. При переходе ледника Арбалет проваливается в трещину. Ирина вопреки предварительной Женькиной инструкции — обрезать страховочный трос, чтобы не упасть в пропасть вдвоём — отказывается это делать, и ей удаётся спасти напарника. Они благополучно завершают переход ледника и ведут первобытно-райскую жизнь в горно-лесных условиях — купаются в ледяной воде, едят грибы, чернику и одуванчики, кое-какие продукты им подкидывают проходящие туристические группы. Само собой, у них случается любовь, которая не может продолжиться по возвращении в цивилизацию.

Надо сказать, все красоты горного антуража в «Трещине» передаются очень живописно, зримо, со знанием дела и конкретных мест. Без малейшей иронии: весьма хорошо написано. Из этого материала можно было бы соорудить пронзительную повесть, которая и через 30-50 лет не утратила бы актуальности, поскольку тема, чего уж там, вечная. Перед нами классический сюжет курортного романа, где мирные декорации пансионата заменены горными, что давно уже не делает погоды и не меняет его сути.

Но автор зачем-то замахнулась на масштабную вещь, пойдя и вширь, и вглубь. Объём раздут за счёт многих необязательных воспоминаний — навскидку они составляют не менее половины текста. Драматический конфликт, как таковой отсутствует: никакие особенные обстоятельства не гонят Арбалета и Ирину в горы — они идут, потому что им там клёво, классно, по кайфу (зачем же ещё люди пускаются в подобные предприятия?).

И вот отсутствие драматического конфликта компенсируется КОНЦЕПЦИЕЙ. Она включает уже упомянутую легенду о недописанном романе погибшего альпиниста, стихи и политическое обоснование. Ирина, как и Арбалет, не приемлет «Крымнаш» и российскую авторитарную действительность. Ну, то есть: в горы они пошли не просто так — не только любоваться красотами и испытать себя. Их как бы подтолкнула злая Система.

У них есть определённые разногласия по тактике: Женька ходил на протесты, сидел в автозаке, а Ирина не видит в протестах особого смысла — они нужны протестующим для успокоения своей совести. Типа: поборолся с режимом — можешь дальше наслаждаться жизнью. Но в целом их взгляды на политическую действительность России совпадают. Даже любовь у героев случается далеко не сразу, а только после спуска к местам, где заработала связь, и Ирина узнала, что её муж-бизнесмен собирается ехать воевать на Донбасс — на стороне ЛДНР. После такого злодейства она говорит, что между ними всё кончено. И только после этого — любовь с Арбалетом (то есть уже не супружеская измена).

Честно говоря, такая ложно-пафосная концептуальность ещё могла бы зайти в перестройку, но сейчас она выглядит настолько доморощенно-провинциальной, что прямо неловко — независимо от вашего политического кредо.

При чтении у меня было отчётливое ощущение, что автор изо всех сил хочет меня поразить: «Смотри, как это поэтично! Как это романтично! Как это круто!» Но даже если счесть эти гнусные шепотки моей личной галлюцинацией, политическая тема мной не придумана, и именно она вызвала у меня сильнейшую досаду: вечные горы и вдруг такая суетность, о которой завтра никто и не вспомнит. Я и правда сильно расстроился: могла бы получиться славная вещица! Не получилась. Жаль.

Впрочем, не исключаю, что кому-то книга и понравится — тем, кто не «офисный планктон», и тем, кто сидел в автозаке.

Путь из ниоткуда в никуда

«Трещина» — это роман-травелог, который состоит из псевдо — рукописи погибшего альпиниста Женьки Арбалета, записей его подруги Ирины и стихов.

Альпинист Женька отправляется в одиночный поход по Карачаево-Черкессии. По дороге он встречает байдарочницу Ирину, и они продолжают путь вместе. Вместе, рискуя жизнью, проходят через ледник, застревают в трещине, но чудом выбираются. Вместе читают Бродского, рассуждают о Данте и Джеке Лондоне, религии и политике и, что неизбежно после вышеперечисленного, занимаются сексом.

Главный герой Женька живет здесь и сейчас, одним днем, по заветам Высоцкого, Визбора и Окуджавы. При всей якобы отстраненности от внешнего мира и утверждений, что он смиренный буддист и романтик, Женька исходит презрением. В его клишированном черно-белом мире есть братья по духу и разуму — туристы (альпинисты, дайверы, байдарочники) — все они как на подбор стройные, с просветленными лицами, красивые. Обязательно либералы и экуменисты. А представители другого лагеря — «матрасники» — те, кто предпочитает комфортный отдых на шезлонгах — непременно уроды, заплывшие жиром, с вялыми мышцами и слабыми легкими. Их рожи тупые, они громко слушают Вику Цыганову, обжираются шашлыками и засоряют природу. И, конечно, только к этой категории могут принадлежать силовики и ярко накрашенные женщины в шмоте со стразами. Феминисток Женька тоже презирает — «Ирина совсем не похожа на феминистку, и меня она слушается почти беспрекословно». И вообще при его бережном отношении к природе, бабочкам и травинкам, к женщинам он относится странновато: «А эту телку можно было лупить по морде хоть каждый день, она бы только розовела и жрала еще больше…».

Женька, как совы Дэвида Линча, не тот, кем кажется. Опытный «горник», как Женька не раз подчеркивает в своем черновике, он идет на неоправданный риск и берет в сложный поход новичка без подходящего оборудования. Просто потому что «почему бы нет». В другом походе он безответственно относится к подготовке, но всякий раз оправдывает себя. Всегда виноват кто-то другой: природа, обстоятельства, жирная телка, только не он сам.

Таскается неприкаянный Женька по сложным туристическим маршрутам, а зачем — нет ответа. Наверное, зачастую нелогичное поведение героя было задумано, чтобы показать характер героя сложным и противоречивым, но в итоге играет против него: Женька не вызывает эмпатии, мотивация его не понятна, и это досадно уплощает роман.

То же с Ириной. В анамнезе она ныряльщица за рапанами на Черном море, опытная байдарочница и не очень удачливая журналистка. Она замужем, на пятнадцать лет старше Женьки, но так же одинока, как и он. Что на самом деле волнует Ирину, в чем ее «трещина», что ведет ее на ледник с незнакомым парнем?

Может ли только непреодолимое желание риска быть достаточным объяснением всего, что происходит в книге с ее героями? Мне кажется, нет.

Роман «Трещина» написан динамично, без провисов, простым языком без излишних стилевых украшательств. Пожалуй, немного сбивают с толку стихи, без них роман бы ничего не потерял. Удивляет также, что рукописи Женьки и Ирины написаны одинаковым языком.

Читать романы о людях, влюбленных в свою профессию/ увлечение, тем не менее всегда любопытно. В «Трещине» держит в напряжении подробное описание преодоления маршрута «ледник Мырды — перевал Ак-Тюбе — Гвандра». Детали этого мира: оборудование «горников», быт, лайфхаки выживальщиков, ледорубы, страховки, примусы и спальники описаны со знанием и любовью так, что мгновенно представляешь себя у костра с бутербродом и чашкой чая с чабрецом. Величественная и пугающая природа Карачаево-Черкессии, куда хочется сразу же поехать, — отдельный герой романа. И на мой взгляд, самый удавшийся.