«Человек, судя по всему, изобретение устаревшее», — с таких обнадеживающих слов начинают одну из своих статей философ и медиатеоретик Михаил Куртов. Я же чувствовала себя каким-то недособранным прибором, пока читала его книгу «Тысяча лайков земных».

Дисклеймер. Чтобы претендовать на ее понимание или хотя бы связывание всех ее частей воедино, нужно обладать некоторыми компетенциями, которыми я не обладаю, и скрывать этот факт глупо. Объяснить какие-то философские смыслы «Тысячи лайков земных» мне не под силу — поэтому я просто попробую объяснить, что это за книга и почему ее, возможно, стоит прочитать тем, кто, как и я, в долгих теософских (точнее, технотеософских — от «техника» и «теософия») рассуждениях способен только потонуть.

«Тысячу лайков земных» издает петербургский независимый книжный магазин «Все свободны», который отмечает, что эта книга вписывается в политику публикации «странных текстов современного локального андеграунда». В биографической справке Куртова говорится, что он сотрудник лаборатории САП — междисциплинарной лаборатории имени Чебышева, которая занимается исследованиями в анализе, алгебре, теории вероятностей, математической физике и смежных областях. В той же лаборатории работает другой автор издательства «Все свободны» Роман Михайлов.

Еще Куртов ведет телеграм-канал «Записки технотеолога в миру», и книга «Тысяча лайков земных» носит подзаголовок «Записки технотеолога. Сезон 1». Пусть это совпадение не запутает вас — быстрая фрагментарная проверка показала, что «Тысяча лайков земных» представляет собой не скупое собрание телеграмных постов, а расширенную версию интернет-проекта. Анонс «Тысячи лайков» выглядит в современных условиях хоть и недостаточно понятным, но очень обнадеживающим: книга «предвосхищает начало новой метаисторической эпохи — окончание метазастоя, торжество распада Макророссии, эмбарго на экспорт Больших Поломок, революцию как торможение торможения, прорастание Метароссии».

Кажется, это был мастер-класс по дисциплине «эзопов язык».

Герои «Тысячи лайков земных» (да, тут есть персонажи, рады ли вы им так же, как рада я?) изучают другие дисциплины — например, синтез богов. Ученые занимаются синтезом, семплированием и фильтрацией богов. А находящаяся в центре внимания недиегетического нарратора десятилетняя Аня хочет воскресить своего дедушку, историю которого от нее усиленно скрывают. Все потому, что дедушка был технотеологом-диссидентом, который незаконно синтезировал всемогущего Бога.

— Ты знаешь про христианское троичное богословие?

— Знаю, конечно. Это когда пакетный сигнал памяти расслаивается на три базовых частоты. Применение расширенного преобразования Фурье к единому синтезированному богу.

— Вот для того, чтобы синтезировать того, кто синтезировал христианского Бога, мне самой нужно рас-троиться, — сказала Аня. — На месте одной Ани должно стать три Ани.

Главы, посвященные Ане, ее семье, ее классу и прочим осмысляемым вещам, чередуются с главами, в которых цитируется Евангелие от рассеянного, работы генерала Л. Д. Твердого, труд Алвареду душ Сантуша «Назад в Метароссию» и другие, в том числе не атрибутированные, тексты. Рядом с каждым из таких текстов стоит номер — чаще четырехзначный, но иногда пятизначный, а иногда состоящий всего из одной цифры. Воспринять все эти разрозненные отрывки и атрибуты как единое целое у меня не вышло — тем не менее даже при таком непросвещенном видении можно разглядеть в книге что-то интересное. Возможно, если бы Виктор Пелевин был не так многословен, как есть, и не тяготел к такой категории, как сюжет, выходило бы что-то, похожее на «Тысячу лайков» Куртова.

Для метарусских государство — главный террорист. Именно сторонники государства, не смирившиеся с его отменой, чаще всего устраивают в Метароссии теракты. Отмена государства вызвала у них психоз, принимающий порой самые причудливые и ужасающие формы. Они переживают что-то вроде фантомных болей и воссоздают симулированные государственные тела, «микролевиафанов», в том числе для совершения терактов. Я говорю о так называемых государствах-шатунах, или некрогосударствах, — об использовании «тел тел» для запугивания условно-местных обитателей Метароссии.

В той материальной вселенной, которую описывает Куртов, существуют разновременные, но единообразно развивающиеся миры. За несколькими такими дубликатами, целой группой миров, названной Метароссией, следят специалисты. А «Тысяча лайков земных» в рамках «Тысячи лайков земных» — это название историко-агиографического произведения некоего настоятеля, которое он посвятил святой Анне Праведной, изобретательнице основного языка программирования Аннунциата. Лайки же — это минимальное поведение пользователей, в общем, лайки — это лайки. Хоть что-то равно самому себе и называется привычно.

На просторах Сети можно найти текст Куртова, посвященный странным категориям — рассеянному, растерянному и пористому. Это три характеристики реальности, которые помогают сопротивляться миру не депрессивно, а шизофренически. Если попытаться расшифровать значение этих категорий, то «рассеянное» будет отвечать за низкий уровень эстетики, «растерянность» за авангардность и странность, а «пористость» — за промежутки, отсутствие, которое все равно является частью чего-то.

С учетом этих характеристик и была создана «Тысяча лайков земных». Она рассеянная, растерянна и странная, что бы то ни значило — и разорванность, и возможность отыскать смыслы там, где их, возможно и нет, и авангардность. И если она поможет кому-то противостоять этому миру не депрессивно, а шизофренически, то все не зря.

Расширенную версию этой рецензии можно прочитать на сайте «Прочтение» https://prochtenie.org/reviews/30869 

В России ежегодно издаются тысячи книг. И я не вполне понимаю, зачем номинировать на премию недописанный роман, который автор срочно допиливает в течение трех недель после объявления длинного списка. Может, это какой-то шедевр вроде «Улисса», «Критики чистого разума» или «Трансгуманизма инк» (шутка)?

Я тут же кинулся дегустировать свежий текст. Он оказался очередной «Изнанкой крысы». Я так и не понял, о чем была та крыса с ее метафизической изнанкой и пограничными областями познания, но покупали ее неплохо и отзывы были хорошие. Видимо, и за новый метатекстовый шедевр читателям пояснят без моего участия. Тем не менее, попытаюсь:

«Нужно сказать, наш Y-й войсковой инкубатор был укомплектован преимущественно филологами и математиками. Этому имелось курьёзно-трагическое объяснение: в момент Взрыва за метагородом проходило две больших выездных конференции — одна по тропической геометрии, другая по вненаучной фантастике (где я как раз делал доклад о влиянии Рабле на Свифта). Из участников этих конференций и был спешно набран офицерский состав нашего инкубатора — оперативной единицы, перед которой была поставлена задача нераспространения Взрыва за пределы Метагорода».

Возможно, поклонникам Пелевина понравится дерзкий эксперимент в его стиле, но лично мне с моими во многом отсталыми критическими принципами такой совриск не по душе:

«Идея Чопбурга — как его замысел, так и планировка — родилась из временной выставки в метароссийском Музее поломок. Выставка была попыткой ответить на проблему трудоустройства сотрудников частных охранных предприятий (ЧОП) после самоуничтожения Дометарóссии: что делать с миллионами немолодых помятых мужиков, которые умеют только разгадывать сканворды и запрещать? Например, переселить их в специальный город, где они будут навечно заняты охраной друг друга».

Про несмешные шутейки я уже писал и не вижу смысла повторяться.

Вместо Мани здесь Аня. Аня и ее одноклассники грызут метагранит метанауки в метароссийской школе. В диалогах школьников с учителями рассматриваются актуальные проблемы метапрошлого и метабудущего Метароссии, а также, разумеется, метаязыка.

«— А ты думаешь — почему Метароссия?.. Скажем, английский — язык роботов. Он нужен только для того, чтобы сподручничать империализму носителя и капитализму памяти. Флективные языки с развитой морфологией и относительно свободным порядком слов, типа русского, лучше оборудованы для сопротивления, многие из них до сих пор нормально не парсятся. А русский вдобавок широко распространён, и тексты на нём, в отличие от распространённых неиндоевропейских языков, хорошо кодируются — компактно и с минимумом помех.

— Разве на английском нельзя сказать ничего нероботического? А как же поздний Джойс?

— Поздний Джойс как раз писал на метарусском. Возможно, потому что его родной ирландский тоже флективный, в нём тоже есть падежная система и так далее».

Метаполитика также наличествует:

«Для метарусских государство — главный террорист. Именно сторонники государства, не смирившиеся с его отменой, чаще всего устраивают в Метароссии теракты. Отмена государства вызвала у них психоз, принимающий порой самые причудливые и ужасающие формы. Они переживают что-то вроде фантомных болей и воссоздают симулированные государственные тела, «микролевиафанов», в том числе для совершения терактов».

И даже проблема Метакрыма раскрыта:

«— Про метазастой понятно, — сказала Аня. — А что значит «обращение времени вспять»?

— Про это вам должны были рассказывать на уроках трансфизики… — сокрушённо сказала учительница. — Эту программу, значит, тоже поменяли?

Ученики стали переглядываться.

— У нас трансфизик заболел, — сказала Вера. — А потом были эти дурацкие субботники…

— А до того праздник был… — сказал Гриша.

— Какой праздник? — спросила учительница.

— Ну этот, возвращение Крыма Метакрыму, — сказал Гриша».

Но главное в хорошем метаромане это, конечно, любовь:

«— Да. А ты помнишь, как я написал тебе на руке «да» красным маркером? — спросил молодой мужчина, в котором Аня окончательно признала мальчика Петю: форма губ и линия бровей у них совпадали.

— В десятом или одиннадцатом классе… — ответила она. — Это была наша вторая встреча.

— Всегда важнее вторая встреча, — сказал Петя.

— Мы гуляли по Пескам и говорили про четыре ступени пламенной любви и феминистскую критику конфет… А вечером того же дня мы придумали игру «Любовь родительного падежа» — помнишь? — спросила Аня.

Петя задумчиво закатил глаза».

Вероятно, кто-то сочтет это исследование российской постжизни актуальным, во многом оригинальным и остроумным, но при южном ветре я еще могу отличить метасокола от метацапли.