Жутковатая смесь «Психо» и «Волшебной горы» с «Выбором Софи». Героиня живет в Сан-Франциско с небогатым и неизвестным мужем-писателем. В доме и в его мыслях постоянно ощущается присутствие матери, пережившей Холокост во Франции и не одобряющей эту девицу из Восточной Европы. Призрак матери сидит на крыше и курит сигареты «Житан», которые давно не производят, появляются вещи, уничтоженные после ее похорон. Супруги редко выходят из дома, муж питается в основном орешками, героиня вспоминает свою прошлую жизнь. Сын героини страдает ментальным расстройством. Она и ее будущий муж Энди оказываются в отеле где-то в Альпах и чувствуют себя пациентами, как у Томаса Манна. Энди кажется, что они уже давно женаты, и у них есть дети… Героиня выбирает между Франком и Энди… Энди ревнует ее ко всем и постоянно сравнивает со своей матерью. Он преследует ее в интернете, пытается полностью подчинить своим интересам… Он называет героиню Бубуш, это что-то вроде «бабушки» и звучит «по-русски». Он утверждает, что она губит его, что он ослеплен ею, пылает неземной любовью. Для читателя уже очевидно, что у Энди куда более серьезное психическое расстройство, чем у сына «Бубуш». Но героиня едет к нему в Сан-Франциско, ведь у Энди не ладится с американскими женщинами, ему нужна еврейка из Европы, чтобы забивать ей голову бесконечными рассказами о матери, потому что мать была европейка. Для русских женщин так типично – ехать к первому попавшемуся маньяку для создания семьи. Вдобавок ко всему американский психопат считает себя великим писателем… Ну хватит. Сюжет, несмотря на обилие информации, крайне незатейливый: женщина пришла к абьюзеру, а потом от него ушла, но в ее психике осталась ТРАВМА…

«Я закрываю глаза, и у меня начинается слуховая и зрительная галлюцинация: рядом со мной в  пустующем кресле сидит Софи Кушнер. Сейчас ей лет двенадцать, и у неё нежно-персиковые щёки. В руках у неё плюшевый заяц. Она отрывает ему уши и сворачивает шею. Потом она кладёт животное на поднос и отдаёт стюардессе. — Безумие — это соблазн, — говорит она».

Ребят, европейский артхаус, бессмысленный и беспощадный. Длинные планы, элегантный монтаж, странные диалоги, винтажные наряды. Дайте эту книгу какой-нибудь Марине де Ван и пусть самовыражается. Хотя о чем я, Марина сама может настрогать много таких историй.

И да, это уже вторая авторка в сезоне, которая издевается над Гитлером. У Синицкой Гитлер умилялся над картиной, где еврейка изображала Германию, у Кисиной он целует в Париже двух еврейских девочек с золотыми локонами и говорит им, что по улицам сейчас разгуливать опасно. Я понимаю, что фюрер плохой и заслужил такое обращение, но шутки от повторения лучше не становятся. И приплетать абьюз к Холокосту — это старо. Добавлю, что у Синицкой достаточно оригинальная история, а весь «контент» Кисиной мы уже где-то видели, то ли у Хичкока, то ли у Фассбиндера, то ли у Озона, то ли у Тимура Валитова с его прекрасной Марсьенн. Книга написана очень хорошо, но на любителя. Желательно из комьюнити кладбища «Голливуд Форевер» или друзей Дмитрия Волчека. У них своя атмосфера.

А мне не понравилось.

Юлия Кисина рассказала историю о сумасшедшей влюблённости, причём, определение «сумасшедшей» здесь надо понимать скорей буквально, чем метафорически — любовь и безумие шагают по страницам этого повествования, как правая и левая ноги.

Главную героиню можно назвать одним из множества современных вариантов Анны Карениной, кинувшейся из более-менее обустроенной жизни под колёса страсти. Ей около сорока, вместо респектабельного мужа — не богатый, но и не бедствующий бойфренд, а её Вронский окажется и паровозом. Спастись ей удастся едва ли не в последний момент.

Избранника зовут Энди Шварц. Не уверен, что его можно назвать аристократом даже в столь аскетической версии, как «аристократ духа». Он двухметровый старикан с незаурядными бицепсами. Писатель, поэт, живописец — с одной стороны. С другой — посещает общество анонимных алкоголиков, работает дворником, ворует интернет у соседей, спит на матрасе, в доме из всей посуды имеется только одна пластиковая миска.

Он знает всего несколько русских слов, среди которых — «бабушка». Отсюда прозвище главной героини — Бубуш.

Они знакомятся в Европе на литературной конференции, и ещё до того, как сойдутся, их чувства успешно сдадут экзамен на безрассудность. По его настойчивым призывам она расстаётся с бойфрендом, на последние деньги покупает билет из Берлина в Сан-Франциско, и в ответ получает неожиданное: «Не приезжай». Разумеется, она всё же отправится за океан — то ли для того, чтобы глянуть подлецу в глаза, то ли просто поставить его перед фактом своего приезда. Но ничего у неё в этот раз не получится: она застукает любимого, выпроваживающего проститутку, которая по-своему сочувствует Энди:

— Но у тебя же есть подруга из Берлина.

— Она умерла. Она была главным кошмаром моей жизни. Я завяз в ней, как лошадь в болоте. Но теперь я свободен.

Что тут скажешь? Любовь зла.

Но любовь и настойчива: спустя несколько месяцев до него всё же дойдёт, без кого ему жизнь не мила, и она-таки поселится у него в Сан-Франциско. В быту Энди окажется аномально ревнив и жутко непосредственен: например, он может разбудить свою подругу в три часа ночи и предложить сходить в магазин за орешками. Безусловно, есть и много романтики, рассказов-разговоров, прогулок и невероятных знакомств. Но, в целом, как сообщает рассказчица: «Это была страсть строго режима».

Пенитенциарный оборот здесь неслучаен: «Как у любого человека, родившегося в России, у меня были самые романтические представления о бандитах. А как девочку из приличной семьи, меня восхищал богатый тюремный фольклор: блатняк, феня, татуировки, воровской этикет». В молодости героиня посмотрела фильм «Бонни и Клайд», после чего усомнилась в десяти заповедях: для познания мира ей захотелось нарушить все десять. Так сформировалась её любовная мечта: «…в моём понимании любовь, а точнее, страсть должна быть дисбалансом и закончиться великой трагедией».

Помимо Энди в доме обитает призрак его умершей матери: она передвигается по дому, комментирует происходящее и даже курит — героиня регулярно находит окурки французских сигарет «Житан» довоенного производства. Миссис Шварц, в девичестве Софи Кушнер, — уроженка Парижа. Во время немецкой оккупации Гитлер посетит столицу Франции и погладит Софи по голове, а её кузину Генриетту даже поднимет на руки. Чуть позже это не спасёт кузину от отправки в Аушвиц, а Софи с матерью лишь чудом избегут гибели. Опыт Холокоста не избавит миссис Шварц, точней, её призрак, от снобистского деления людей по сортам в зависимости от их происхождения: она ругает сына за то, что тот притащил в дом «восточноевропейское отребье».

Повествование ведётся от первого лица, и, как ни странно, о рассказчице мы узнаём намного меньше, чем о двух Шварцах. Обычно авторы так не поступают — даже если берут в главные героини милиционера или ответственного работника. Возможно, умолчание производится для того, чтобы читательницам (по крайней мере, части из них) было проще почувствовать в рассказчице родную душу и отождествить себя с ней. Как бы то ни было, сведения о главной героине скудны: она — писатель, преподаватель, переводчик. Живёт, как уже сказано, в Берлине, по-английски говорит с немецким акцентом. Родилась и выросла в СССР. Из приличной (но какой именно?) семьи. В Сан-Франциско живёт её дядя, математик, но они не виделись двадцать лет. Вот, пожалуй, и всё или почти. Ещё сообщается, что у неё есть сын. В старших классах он заболел шизофрений, что не могло не повлиять и на неё: проникаясь проблемой, изучая болезнь, она и сама ею отчасти прониклась. Вскоре после этого ей и повстречался Энди.

 По структуре небольшой роман Юлии Кисиной напоминает пазл, фрагменты которого отстоят на разном расстоянии друг от друга, а зазоры должны заполняться читательскими догадками. Моя фантазия с этой задачей справилась не очень — чтобы успешно дорисовывать, воображению требуется узнаваемая среда. А поскольку я никогда не бывал в Сан-Франциско и не общался с тамошней богемой, то и узнавать было сложновато.

Отсюда возникла ещё одна проблема: несмотря на то, что в тексте несколько раз упоминается Россия, у меня было отчётливое ощущение, что я читаю переводной роман иностранного автора. Главная героиня могла быть и румынкой, и датчанкой, и немкой — по сути это ничего не изменило бы. Мне трудно назвать «Бубуш» русским романом: не у нас и не про нас. По культурной традиции он, пожалуй, наследует «Тропику рака», упоминаемому в тексте Керуаку и, конечно, Сэлинджеру с его полусумасшедшими героями творческих профессий (что в соответствии с индуистским мировоззрением автора повести «Выше стропила, плотники!» является признаком духовной продвинутости).

Стиль Юлии Кисиной можно определить, как сдержанно-выразительный, лаконичный и отточенный — с некоторой тягой к парадоксальной эффектности.

«Его слёзы промочили океан».

«Обувь отошла безногим».

«Во рту у него помещались три улыбки».

Чего мне не хватило в романе «Бубуш», так это некоторого обоснования: для чего я всё это прочёл? В финале нет ни моральной победы, ни морального поражения — есть лишь вовремя сработавший инстинкт самосохранения. Как-то маловато для морали и обобщённого смысла.

Впрочем, тем, для кого история о сильной страсти является самодостаточной, роман «Бубуш» — вполне увлекательное и яркое чтение.

— Это роман для жизни или литературы?

— Конечно для жизни.

— Очень уж неправдоподобный.

О эти токсичные престарелые денди, знающие миллиард историй, имеющие связи во всех кругах;; биографию, событий в которой хватило бы на дюжину человек; квартиру в самом богемном уголке планеты и бесконечное бездонное сердце, вспыхивающее при виде очередной подходящей жертвы.

И я когда-то была влюблена в такого. Поэтому, отнюдь. Всё уж очень правдоподобно.

Он знает всё о самых странных эпохах в истории человечества. Он был участником переломных событий в истории страны, он стоял у истоков твоих любимых музыкальных групп, он бухал с Буковски и курил с Джимом Моррисоном, он жил в самых необычных местах земли.

Да что там, каждая девушка обязана однажды познакомиться с таким персонажем.

Юлия Кисина обретает такого спутника в свои 40, переезжает к нему в Сан-Франциско и пишет о нём книгу.

В его речи всегда миллион цитат, имён знаменитостей. В его поступках нет логики, лишь пафос и напускная весёлость.

Она настолько поглощена им, что начинает видеть его давно умершую мать и рассказывает нам её печальную биографию.

О эти бесконечные посетители и встречи с его друзьями, посетителями и персонажами из других романов. Разговоры, которые ведутся ради тебя, но в которые тебя не пускают.

«Там были фузионисты-неоисты, поляроидные фотографы, редакторы блогов, влогов, лайфмагов и зинов с усами и дредами, с золотыми зубами и суперпротезами, было много старых перфомансисток, кабаретчиц и прогрессивных герлов, чья нечёсаная седина, вызывала у меня приступы тошноты. И все эти люди были как предметы с блошиного рынка: потемневшие от времени чайники с отломанными носиками, латунные дверные петли, пластиковые коробчки, назначения которых никто не знал»

В книге не упоминается ещё одно действующее лицо, подарившее нам львиную долю событий, все эти африканские страсти, биполярные смены настроения, восторженные вдохновенные речи, и виновное в моральном и физическом разложении и истощении главных героев. Хотя уши торчат по всему тексту. Ну пусть это остаётся неупомянутой деталью. Макгаффином для тех, кто понимает о чём я.

Ведь на самом деле это не история любви. А давно диагностированная созависимость с мудаком и газлайтером.

Безумие не соблазн.

Безумие – поэтичное название пограничного расстройства личности, которое подлежит медикаментозному лечению.

Спасибо Юлии Кисиной, что мы смогли ещё раз это проговорить.

«Бубуш» Юлии Кисиной написан легко и занимательно, читается быстро, а размышления по прочтении оставляет невеселые. О том, что такое близкие отношения, какую опасность они могут в себе таить, почему даже между любящими так важна разумная дистанция и что не так с героями «Бубуша».

Героиня Юлии Кисиной – писательница, зрелая дама, незамужняя, но имеющая бойфренда. На литературном фестивале в Австрии она встречает одиозного поэта из Америки, Энди Шварца, и вся ее жизнь превращается в эмоциональные качели, с которых невозможно слезть, а можно лишь спрыгнуть, рискуя травмироваться. Вся книга – о романе-зависимости богемной женщины с психотравмированным маргиналом.

Портрет Энди: психически неуравновешенный, пьющий, возможно, талантливый (хоть и неизвестно), выживший из своего поколения битник, мечтающий занять место Керуака, работающий дворником, живущий впроголодь, не гнушающийся проститутками, многократно битый (без единого зуба). В общем, сущий демон. Поначалу его «демонизм» и крутизна проявляется в том, как он по скайпу треплет нервы своей ещё недо-возлюбленной: «я тебя обожаю, приезжай – ты стерва, ты сводишь меня с ума – не приезжай, я нашел другую – приезжай, я не могу без тебя жить».

Отечественный психотерапевт и писатель Владимир Леви говорил, что не надо демонизировать стервецов и стерв: никакие они не демоны, а всего лишь невоспитанные детки. Истинная правда! Потом, в совместной жизни, «невоспитанный детка» Энди чуть ли не выкручивает руки своей Бубуш (он так её прозвал – похоже на русское слово «бабушка»; очевидно, героев это умиляет). Он одержим бредом ревности и невыносим в быту.

 («Это была почти смертельная доза Энди, а я была его верным домашним животным»). У героини нет характера; во всяком случае, его не видно. Даже когда она в итоге сваливает от Энди – это не проявление характера, а элементарное выгорание. Весь роман выстроен вокруг Энди. Безобразный и невыносимый герой, безобразные отношения как они есть, эмоциональные качели, навевающие мысли о биполярном личностном расстройстве – книга об этом. Хоть читатели и слышат отзвуки Второй Мировой войны, и улавливают местами философские мотивы.

Психотравмированный литературный герой – чудовище, от которого тошно и другим персонажам, и читателям (и наверняка самому автору). В основе комплекса Энди (с этого начинается роман, и это красной чертой проходит сквозь все повествование) лежит бегство его бабушки и матери из оккупированного немцами Парижа. Призрак матери, которая чудом не разделила участь миллионов других евреев во Вторую Мировую войну, а потом никогда не смогла найти себя, не покидает антигероя, хотя матери давно нет в живых. Со временем становится трудно отличать проявления истиной травмы героя от спекулятивных приемов и методик, которыми Энди владеет мастерски. Порой это даже выглядит карикатурно:    

«Когда в ту первую ночь в Сан-Франциско, свернувшись калачиком в его руках, как моллюск в раковине, я уснула на голом матрасе, я не думала, что утром из-под этого матраса я извлеку стринги со следами от спермы и менструации.

— Чьи это?

— Мамины, — не глядя, сказал он».

Понимая, что пародий не избежать, автор упоминает Нормана Бейтса с его мамой, обезопасив себя от обвинений в эксплуатировании избитой темы, уже неоднократно муссированной Хичкоком и другими мэтрами.    

Что же героиня – смогла ли стать «лучшей матерью» инфантильному мужику? У нее самой, кстати, есть взрослый сын, страдающий шизофренией. Но, несмотря на яркость и трагичность подобной заявки – сын-шизофреник, он существует в романе в виде фантома, не являясь не то что ключевой, но даже сколь-нибудь значимой фигурой в жизни матери. Более того, одержимая зарождающимися зависимыми отношениями героиня позволяет себе не отвечать на звонки сына, блокирует его телефонный номер. Читатели видят, что она уже однажды не справилась с материнством – где ей потянуть еще одного «сынка»! Отношения неуспешной мамы и незрелого манипулятора, ищущего новую мать взамен умершей, изначально обречены.

По количеству симптомов психических расстройств «Бубуш» даст фору многим современным западным бестселлерам. Но этого ли ждут читатели? В 1969 году канадская писательница Маргарет Этвуд написала «The Edible Woman» («съедобная женщина», в русском переводе – «Лакомый кусочек»), блестящую книгу об обществе, одержимом психопатиями, психозами, неврозами и пограничными состояниями. В наши дни эта тема уже не представляется настолько актуальной. Да, психологов и нынче тьма, но сегодня они больше коучи, нежели лекари человеческих душ, и в основном учат успеху, а не самокопанию и саможалости.

Юлия Кисина – автор многих книг о богеме, она прекрасно знает эту среду со всеми ее вывертами. Предполагается, что яркий представитель богемы должен быть неадекватен. Но, помимо констатации этого факта, от «Бубуша» хочется еще и «выхода к свету», катарсиса героини. Какой она стала в результате чудовищного романа с Энди? Унесла от него ноги – хорошо. Но повзрослела ли? Прозрела? Не наступит вновь на те же грабли?  

«Бубуш» — роман Юлии Кисиной – я прочитала одним из первых, залпом, зараз. Хотя, признаюсь, открывала с некоторым предубеждением, после  восторженных и пугающих слов номинатора Игоря Воеводина: «пока мы помним о еврейских гетто…», «поэзия, да и вообще счастливая  жизнь после Холокоста невозможны. А проза после Холокоста — перед нами. Болезненно честная, безумно яркая и безвыходно нежная, как обнаженные тела в газовой камере».

Нет, не для меня, я как-то не очень литературу о поисках еврейской идентичности через старательно расчесываемые травмы других поколений.

Но решилась пролистать все же.

Уже на первой странице бродил по летнему Парижу сорок второго года призрак чей-то бабушки с желтой звездой в толпе таких же — нарядных, со звездами. Начинается…

А на шестой странице, наконец — невероятный, обожаемый мной Сан-Франциско наших дней (из-за него-то и захотелось прочесть).

Героев — нестареющего панка-поэта, анонимного алкоголика Энди и  Бубуш (так называет героиню Энди — привет русской бабУшке) — уже засосал смерч безумной любви и швыряет их через континенты и времена.

А призрак — уже не бабушки, но мамы Энди (она таки избежала гетто, добралась до Америки и умерла десять лет назад в Майями) всегда рядом. Цокает каблуками по крыше, забывает довоенные (фильдекосовые что ли) чулки на подоконнике, разбрасывает бычки «Житана» в кроваво-красной помаде, вечно что-то ищет, брюзжит и ругается на сына (впрочем, слышит ее лишь Бубуш).

Безумный Энди боготворит мать (влюблен в Бубуш, потому что она — «вылитая она») но не ощущает присутствия навязчивого призрака маман. Но где границы его безумия: «А что, если я найду мумию его матери? К этому я готова. Я ни за что не подам виду, что в этом есть хоть какая-нибудь девиация. И все же я немного побаиваюсь его. У него дикий взгляд. В нем определённо есть что-то патологическое, но что именно, я еще не понимаю. Кроме того, у него на черепе следы нескольких переломов, и это придает ему особый шик. Чем больше асимметрии, тем интереснее». 

Вот она — настоящая любовь-страсть, скорее симметричная в своих проявлениях: безбашенный Энди — и мама эта его на крыше «бродит от заката до рассвета» — романтично — не то слово: «Из-за высокой влажности небо в Сан-Франциско совершенно беззвёздное. Иначе мадемуазель Кушнер, она же миссис Шварц, могла бы срывать с него звезды, пришитые на живую нитку, и швырять их в корзину для мусора».

Мусор, неуют кругом — квартирка Энди в «поганом районе» — мусорный ящик, набитый хламом из Армии спасения: питаются орешками, но спать хоть на чем-то надо. Вещи из прошлого, из чужих воспоминаний, тонны макулатуры — архивы, интеллектуал же, даже ржавый пистолет завалялся (к черту вечного Чехова!) — как в этом жить? И Энди не выпускает, не отпускает, и незнакомый город в дымке: «Сан-Франциско от меня ускользает»; «Вообще этот город находится как будто вдали от реального мира».

Предаться воспоминаниям, от которых бежала, там тоже все инфернально и зыбко: оставленный шестнадцатилетний сын-параноик, благополучный, но неисправимо правильный  вечный бойфренд, разваливающаяся, подгнивающая Европа, нечего терять. Вот там-то, в Альпах, в местечке Хелл, и случился Энди, привязался, «как утка с глазами гиены».

С ним невозможно жить, да это и неважно, но любовь не нуждается ни в чем, она питается собой, заряжается от небес. Еда, сон, одежда, деньги, работа — само  бытие  где-то на периферии. «Это была любовь, похожая на топор! Это была любовь, похожая на инквизицию!»

Любовь — это всегда не то, что мы себе в состоянии вообразить. И  описывать это состояние словами получается только у гениев или безумцев.

У Юлии Кисиной получилось. Это не любовный роман, это тот самый универсальный метафизический текст, который, скорее, чувствуешь, ощущаешь, чем считываешь, принимая или нет. 

При этом, что, на мой взгляд, редкость, русский  язык Юлии, живущей около тридцати лет на Западе, пластичен, легок, метафоричен, даст фору многим  современным признанным русским писателям, и при этом в нем есть флер (в хорошем смысле) вневременной европейскости. Любовь forever).

Вступление

«Каждый спасает только свою шкуру!» — И это правильно, закончу я рецензию на роман Юлии Кисиной «Бубуш». Завязший на зубах по прочтении прямо-таки психоделическим «лесом плесени», — по её же словам, кстати.

Вот хорошо же, что я так мало читаю современной прозы! Ну, не катит она мне. Не прёт.

Тем более что после научных выкладок с классическими мемуарами нынешние «быстрокниги» наших не совсем доросших до Нацбеста авторов — довольно жёсткая штука. Ежели ещё и не знать, что читать. (К тому же я не литературовед — и не отслеживаю списки свежевышедших новинок.)

Но — не в моей компетенции судить номинаторов с их выбором. Посему — в путь!

Размышлизмы

Трудно сказать, что такое настоящая большая проза.

Листаешь Твардовского, сборник «Родина и чужбина», — и чувствуешь: настоящая большая проза. Вот просто лицезришь каким-то несуществующим облачным атласом — внутренним глазом, и всё. И так со всеми и везде. Ведь литературу — видно. Особенно большую. Так же и тут.

Книга Кисиной от края до края — правильная, что ли. Понятная. В отличие от мета-«завихрений» молодёжи.

Правильно всё. Каждая фраза. Их можно ставить-цитировать бесконечно. Без сортировки.

Впрочем, дам немного примеров в фарватере обзора. (Курсивом)

«Вот уже двадцать лет ему приходится работать дворником, управдомом, но это обычный выбор писателя, который хочет спрятаться от разного рода ответственности, и в конце концов выбирает нищенское, зато спокойное существование».

Он (гл. герой: ГГ) — безумно любит ушедшую мать. Сбежавшую из оккупированного Парижа в 1942-м. Перебравшуюся в US. Притом что никогда не поймёт, что мама в детстве лицезрела Гитлера вживую. И тот передал ей, гладя по голове, что-то «непреходящее, невидимое». О чём никто никогда не узнает. И что она передала потом «по наследству» своему родившемуся в США сыну — ГГ. [Воображаемый миф, пронизывающий повествование насквозь: делающий текст мистически оправданным.]

Она (гл. героиня: ГГ-ня) — (не)любит (не) любит его: безумно! Невнятного, непостижимого параноика со странными привычками патологоанатома. Поэта к тому же. Бредит им. Презирает. Приклеившись к нему, словно клей. Познавая его как Америку. Будто учёный-палеонтолог — птеродактилей.

«В первый раз, когда я попала в Сан-Франциско, я подумала, что увидела птеродактилей, но это были пеликаны. Они бросались с воздуха, как торпеды, дырявя воду залива».

Наркотик

Сей чудаковатый американский писатель, скрипящий зубными протезами, стал ГГ-не — наркотиком. С (условными) генами и повадками фюрера, доставшимися ему от матери (о чём я упомянул выше), — но ГГ этого не знал.

«Беременная женщина уже не женщина, а трансцендентный цветочный горшок и труба для чужих мутаций, которые, как оказалось, всё время пытаются её убить — это последние сведения науки о том, что зародыш конкурирует с матерью, стремясь её съесть. Женщина становится ареной для родов».

И он мучит ГГ-ню: физически, ментально, метафизически. Стохастически, в конце концов.

Губкой выжимая её внутренний, состоявшийся до того (ранее), мир. Состоявшийся до него там — в Европе. Где она не слышала шуток, подобно американским: в Старом Свете так не шутят. Не ржут. [Юмор Кисиной крайне тонок. Я, будучи потомственным интеллигентом (шутка), оценил. Ржал как конь в базарный день.]

И где мир ГГ-ни стал рушиться. Падать в пропасть шпенглеровских несоответствий: «закатная» Европа — «сгнивающий» Новый Свет — мать-Россия.

«Мать его (европейского бойфренда ГГ-ни, — авт.) была кассиром в галантерее, отец — строителем. И, как большинство пьянчуг, папаша его обладал мрачным обаянием и чувством юмора, похожим на удовольствие от глухой боли. Теперь, засахаренный инсультом, он улыбался из глубины своего инвалидного кресла, коверкая имена Лакана и Ортеги-и-Гассета — кумиров своего сына, к занятиям которого он относился с подозрительным уважением».

[Повторюсь, что ставлю цитаты Кисиной рандомно — просто из восхищения точностью их лингвостроения.]

Послевкусие

Единственно, чего мне не хватило — общемировой тенденциозности в книге. Ну, типа книга вселенского масштаба — или нет, понимаете? Не только русская, румынская, французская. А — как бы глобальная. Для всех.

Хотя роман по-европейски объёмен. Широкий…

Хотя нет… (Идёт процесс редакторского мучения. Реда́кторы поймут.)

Всё-таки это действительно мировая проза.

Блин… Называть подобные вещи «своими именами» очень ответственно. Потому элементарно парюсь.

Некая хэмингуэевщинка… Тьфу! — считаю плохим тоном пересыпать рецензии аллюзиями на посторонних людей. Пускай великих.

Скорее, флоберовщинка. Верленовщинка. Бодлеровщинка. Что ближе к теме психологизма — сиречь сумасшествия и ГГ, и ГГ-ни.

«Он смотрел в экран с изумлённой и мучительной нежностью, как смотрят покалеченные собаки. Он оплакивал себя, как арабская вдова. Оплакивая себя, он оплакивал и шесть миллионов жертв той далёкой войны».

Вплотную, без пауз, — ткань текста прошита реминисцентной вязью с Аушвицем, Бабьим Яром, огромной Победой. С миллионами смертей за нашу сегодняшнюю жизнь и… Любовь. Да-да. Ведь книга — про Любовь с заглавной буквы. И больше ни о чём, в общем-то.

«В тот же вечер он вошёл в пустой номер отеля на Кайзерштрассе, умылся слезами и спустился в бар. Издатель, пожилой одутловатый человек, в прошлом страховой агент, иногда что-то пописывавший и решивший побаловаться издательским делом, привёл двух проституток».

Вывод

Что ж. Подведём итог. Впечатления. Резонанс. Способность возглавить список номинантов.

Пока витийствовал, вывел формулу романа Кисиной:

Сумасшествие = Искусство. Искусство = Сумасшествие.

«“Видишь, Бубуш, эта жирная свинья — великий искусствовед Клемент Гринберг. Он был женат на молодой женщине, как и я. Великие люди женятся на молодых женщинах!” В этот день отопление громко свистело».

И последнее…

Книга — ещё и про хронических алкоголиков. Что, разумеется, — Joke. Приблуда. Пусть и основанная на реальных (из романа) событиях. Но в первую очередь — о Любви, конечно: к Мирозданию, Планете, Доброте.

Точнее, так:

Искусство = Сумасшествие = Алкоголизм. И, — в соответствии с формулой: — каждый спасает только свою шкуру!

Невероятно обаятельная книга о любви и безумии. Хотя на человека неподготовленного (или подготовленного в другой этической парадигме) история, рассказанной Юлией Кисиной, может произвести примерно такое же впечатление, как недавние откровения жертв кинокритика-абьюзера. Но художественная литература, особенно хорошая, позволяет нам разобраться в тех или иных ситуациях без каких-либо моральных оценок — увидеть их развитие, мотивы, продолжение и неизбежный крах.

Итак, богемно-академическая — преподает, пишет, переводит, рисует; точный род занятий героини не обозначен, да в общем и не важен – русская девушка «сорок плюс» на международной конференции, посвященной всему хорошему сразу, знакомится с американским поэтом Энди, невнятного возраста дедом. Невнятного потому, что по сюжету ему должно быть чуть больше шестидесяти, но по масштабу откровений и деменции он время от времени приближается к библейским персонажам.

Ни возраст, ни постоянно извергающийся из-за пластиковой вставной челюсти бред не мешают героине уже через два часа влюбиться в него до безумия и, бросив в Берлине сына-шизофреника и респектабельного бойфренда, отправиться к Энди за океан. Поселиться в его загаженной квартирке в Сан-Франциско и прожить несколько месяцев в облаке его безумия и заботы.

Пересказывать, что именно творит Энди и как Бубуш (влюбленный поэт дает героине новое имя) на все это дело реагирует, я не буду – Юлия Кисина рассказывает обо всем этом столь поэтично и жизнерадостно, что от «Бубуш» невозможно оторваться: «Теперь мы слонялись по городу, держась за руки, как малые дети. Это было совершенно упоительно. Работа была заброшена к чёрту и навсегда, и в скором времени нам предстояло питаться отбросами и червями, но такой образ жизни доставлял мне настоящее удовольствие. Вытеснив прошлое и будущее, мы упивались безответственностью».

И хотя искреннее восхищение героини творящимся вокруг нее безобразием, собственно и составляющим всю эту love story, напоминает участвовавшую в Нацбесте-2016 «Красавицу» киевлянки Лизы Готфрик, «Бубуш» Кисиной устроена куда искуснее: поначалу текст прикидывается романом о травме Второй мировой войны в духовном мире западных интеллектуалов и попытку по-своему травмированного советского сознания проникнуть в мир иначе воспринимающего семейную и мировую историю человека.

Впрочем, дымовая завеса интеллектуальной прозы быстро рассеивается, и «Бубуш» превращается в остроумное описание любовного приключения в сложных социально-бытовых и психологических условиях.  Однако жалеть героиню не стоит, можно только повеселиться вместе с ней:  «Зачарованная странностью этого помещения, я с каждым днём всё глубже погружалась в мир предыдущего жильца. Конечно, я бы могла снять себе нормальную квартиру, но здесь было интересней. Здесь было приключение. И вообще, я вот уже в который раз подвергала себя всяким немыслимым рискам, потому что “интересней”. И кстати, ни разу об этом не пожалела…».

Ну и подумать о собственных страстях и приключениях.