Я сам написал энное количество книг, в которых тема секса выведена если не на первый, то на передний план (это не одно и то же). Такое не было целью, просто само получалось. Эта нота вдруг начинала звучать, и я ей не препятствовал, как и не играл ее искусственно, когда она уходила.

В книге Ирины Левенталь весь оркестр от начала и до конца исполняет гимн, мюзикл, оперу секса. Так было задумано, так реализовано, так продемонстрировано нам, читателям. Одно дело, когда мы читаем мемуары какой-нибудь Памелы Андерсон, и совсем другое, когда это мемуары обычной девушки из Петербурга. Ей сложнее. Потому эта исповедь —  глобальный психологический труд для автора.

Любой мужчина хотя бы раз в жизни участвовал в так называемых «мужских разговорах». Чего только не обсасывается мужиками в баньке за пивком. Одна из тем – почему она изменила? Чего ей не хватало? Ведь я все для нее, а она…

Ирина Левенталь отвечает на этот вопрос. И ответ заключается в том, что ответа не знает и сама неверная. Женщину несет куда-то ветер обстоятельств, она вроде бы и понимает, куда все это может привести, и вроде бы она сопротивляется, ругает себя, но итог один – она просыпается в чужой постели, в похмелье, с чувством вины и тоски. А на полу валяются порванные чулки.

И объяснить произошедшее она не в состоянии даже себе самой. Нет – даже в первую очередь себе. Благодаря этой книге я окончательно для себя подтвердил – зачастую женщины не знают себя, не владеют собой, а потому и ответить им нечего. «Я не знаю, что со мной было, это какое-то помутнение, прости, дорогой», как-то так.

Между строк Ирина Левенталь объясняет столь иррациональную податливость извечным давлением мужчин на женщин. Мол, мужская половина так сильно загнала женскую под каблук ботинка, что добилась обратного эффекта, который заключается как раз в этом моменте – когда женщину соблазняет таинственный незнакомец, она соглашается, вместо того чтобы отказать. Да, делает это не всегда осознанно, не всегда с пылом желания, но факт все равно неотвратим. Вот и вертится круговорот  – один мужик давил, второй, как следствие, в качестве закрытия гештальта, поимел.

Хотя случай случаю рознь, но мне все же видится в этом некоторая фальшь. По той простой причине, что многое в решениях героини базируется на экономических… даже не соображениях, а пускаемом ей в глаза блеске, на экономическом самотеке, который как бы затемнен, неочевиден: деньги ничего не решают, но в очередной раз все решили.  

Героиня не изменяет своему Максиму с кем попало. Вот какой-то крупный инвестор платит ей десять тысяч долларов за единоразовый секс. Вот она попадает на виллу к немецкой паре. Там ее кормят, поят, разрешают купаться в бассейне, покупают одежду. А она с ними спит. Нет, не за что-то, а как бы просто – отдыхает, так сказать, расслабляется в комфортной обстановке. Не нужно быть уж очень дальновидным и проницательным, чтобы понять: есть денежки и вилла с немецкой стороны, будет и секс с русской. Вот так неполиткорректно, а что поделать.

После прочитанного я задумался: будь у героини достаток, как она бы себя вела в отношении своей же доступности? Ответ как-то сам пришел – так же, только основания были бы другими. Женщина, которая повинуется ветрам, которая именно что летает, а не ходит, всегда найдет попутный ветер. И если ей уже не нужно отдаваться за деньги самой, она найдет обиженного жизнью, например, художника или музыканта, которому отдаст и себя, и свои деньги. Чувство недостатка любви и недостаточного внимания к себе компенсируется по-разному, в зависимости от обстоятельств и положения ветроносной самки в обществе.

В жизни я часто встречал такое: красивая, фигуристая девушка, к тому же – умная, образованная, но почему-то легкодоступная. Вот вроде все при всем, но что-то не так, что-то не на месте, какой-то механизм разболтан, запчасти, выпав из-под юбки, растерялись по дороге. В книге Ирины Левенталь мне не хватило именно погружения в этот механизм. Автор много раз была близка к тому, чтобы раскрыть этот секрет: почему девушка идет на поводу у мужика, когда ничто в ее жизни к этому вроде бы не располагает, этому не способствует, к этому не подталкивает?

Но, скользнув по верхам, Ирина так и не дала мне ответа. Отсюда вопрос: а знает ли она сама его, этот ответ? В любом случае, спасибо Ирине Левенталь  за увлекательную секс-исповедь. Это ведь и без всяких ответов дорогого стоит. Я, честно говоря, словно как когда-то в детстве подглядывал в дырочку, что в стене женского туалета. Давно забытое, но такое сладкое чувство…

Пожалуй, самая неоднозначная книга сезона: писатель и издатель Вадим Левенталь редактирует и выпускает в книжной серии имени себя роман своей первой жены Ирины Левенталь. Книга называется «Мой секс». В аннотации нет ни слова об автобиографичности или автофикциональности романа — но нетрудно догадаться, что роман как минимум автофикционален и как максимум автобиографичен.

На презентации книги редактор и автор говорят о том, что «Мой секс», по сути, написан в соавторстве в последние пять лет. Отсутствие своего имени на обложке Вадим Левенталь объясняет путано, используя аргументы о несочетаемости названия книги — «Мой секс» — с двумя именами под ним. Главные герои выведены под именами Нина и Максим: подобрать рифмы очень просто.

Впервые они встречаются примерно на первой трети книги — а расстаются за 50 страниц до конца. Как бы кого ни тянуло рассматривать эту книгу как кладезь историй об интимной жизни двоих людей, это лишь побочный сюжет. Центральный же — про зарождение и расцвет сексуальности одной женщины и ее сексуальный опыт, описанный без обиняков.

А вот как воспринимается эта история — как порнографическая, как эпатажная, как основа для романа воспитания или как абсолютно естественный сюжет, которому из-за общественных предпосылок ранее уделялось мало места в литературе, тем более русской, — зависит от смотрящего. В конце концов, почему бы и не все вместе.

Начинается все с детства Нины. Говорить об осознании собственной детской сексуальности, кажется, еще сложнее, чем говорить о своем сексе во взрослой жизни. Ирина Левенталь утверждает, что никакой специальной детской сексуальности не существует: круг вопросов всегда один, только подходы к ним меняются: изучение своего тела, изучение тел других людей, возбуждение — все это занимает личность и в зрелом возрасте.

Другая проблема детства — его закрытость. Шаг вправо, шаг влево значит стыд что для взрослого, что для ребенка: на вопросы о появлении детей на свет до сих не все могут сказать правду. С пубертатом появляются и другие сложности. Гормональные переломы принято характеризовать как проблемные и чаще — с негативной коннотацией. У главной героини «Моего секса» все иначе: именно в этом возрасте в ее жизни над интересом к сексуальности начинает преобладать радость от ее ощущения, переходящая в восторг. Эта радость не покинет ее и впредь и останется главным чувством, которое она получает от жизни. 

Весь этот калейдоскоп мужских губ и рук, вечеринок и посиделок, игр и музыки, хохота и хулиганства — был чистым веществом восторга, бурлением кипятка жизни, свистом раскаленного чайника. Я хочу высказаться предельно ясно: не поцелуи и танцы-шманцы продуцировали радость, а совсем наоборот — они были способом экспликации радости уже предзаданной. Сексуальность, распирающая изнутри мое красивое, тренированное и здоровое тело, не требовала секса — она ощущалась как идущий из глубины пространства, сотрясающий Вселенную хохот, и она требовала скакать и хулиганить.

В стилистическом плане «Мой секс» неровен: часто встречаются однородные члены предложения, метафоры, сленг, соседствующий с наукообразными оборотами, — в общем, не стоит применительно к этой книге говорить об изобретении нового языка для описания секса и сексуальности, удачного настолько, чтобы «уйти в народ». Однако что этот язык действительно дает понять — так это степень эмоциональной вовлеченности рассказчицы. Это искренность на грани фола, и очень многие места хочется цитировать бесконечно, забывая о смущении и неловкости за них. Не потому, что удачно сформулировано, — скорее как раз нет, но потому, что этот язык в своем рвении описать сексуальность забывает о сдержанности, перестает оцениваться в категориях достоинств и недостатков. Этот язык, собственно, начинает себя вести так, как ведет себя сексуальность, — и поэтому тоже становится сексуальным.

Но между тем, как я впервые обхватила ладонью мужской член, и временем, когда я впервые дотронулась до него губами, не говоря уж о чем-то большем, прошла еще целая эпоха, которую я ни за что не согласилась бы вычеркнуть из моей жизни — это была эпоха восторга.

Не хочется, впрочем, умолчать, что уточнение, чей же был член (вроде очевидно, что не женский), и конкретизация, из чьей жизни, излишни. И если кого-то охватит чувство неловкости и кринжа, то пусть лучше это будет из-за стилистических огрех, чем от смущения из-за разговоров про член.

При всей искрящейся радости в описаниях сексуальных сцен текст не обходит тему изнасилований. Самой неприятной оказывается шестая глава из девяти — зато язык в ней становится вполне обыденным, отчего еще страшнее. Ирина Левенталь в очередной раз проговаривает мысль, что подобный опыт был у каждой женщины, — и ужас этой обыденности необходимо фиксировать хотя бы как социальное явление.

…даже если вы не дочитали список кораблей до конца, вы можете оценить масштаб явления — подобный список есть у любой женщины, только женщины крайне редко говорят об этом с мужчинами — потому что это стыдно, потому что зачем об этом вспоминать, потому что они, скорее всего, не найдут понимания, потому что многие из них и сами мыслят в парадигме «сама виновата».

Если пересчитать количество изнасилований и попыток изнасилования, случившихся с Ниной, то их окажется как минимум восемь — на книгу, написанную здоровой, счастливой, уверенной в себе женщиной. Статистика более чем печальна. Правда, невозможно не отметить, что периодически парадигма «сама виновата» захватывает и этот текст, что печалит не меньше:

Я все же из раза в раз уверенно говорила «нет», когда меня пробовали в этой компании поцеловать, или начинали наглаживать повыше коленки, или пивным духом нашептывали в ушко, какая я распрекрасная. Пару раз пришлось слегка, скорее символически, поотбиваться, но в целом люди все были воспитанные (а может, просто ленивые). С другой стороны, и я соблюдала осторожность, никогда в этой компании не напивалась. Возможно, именно поэтому, когда при мне говорят, что изнасилование всегда остается изнасилованием, даже если девушка была в дрова, я согласно киваю головой, но чувствую себя несколько неловко, что ли.

Неловкость от таких пассажей охватывает много большая, чем от описаний членов, секса и мастурбации. Чтобы не скатиться в жанр риторических жалоб или порицаний (в адрес то ли автора, то ли редактора книги), отмечу, что роман Ирины Левенталь сам же дает ответы на незаданный вопрос, «как так». Проблема, конечно, не в лицемерных личностных установках — их нет. Проблема — в комплексе факторов, среди которых самыми значимыми станут культурный и социальный. Для поколения, названного Левенталь «детьми советского декабря», секс уже не был явлением, о котором нужно молчать, и действием, которому нужно предаваться исключительно тихо и за закрытыми дверями. Но были у этого поколения и свои проблемы.

Никакой новой разметки сексуального нанесено не было. Где-то на этой местности еще оставались висеть покосившиеся, тронутые ржавчиной и тем более страшные знаки, информирующие о том, что проезд по этой местности разрешен только по прямой, без остановок, не оглядываясь по сторонам, и только кратчайшим путем до остановки «роддом». Однако никаких других знаков и схем местности не было вовсе: хочешь, как бы говорило это отсутствие, сворачивай в лесок, гуляй где вздумается, но есть ли там волки и что делать, если, мало ли, есть, мы тебе не скажем. Прогулка Красной Шапочки с пирожками в корзиночке по стругацко-тарковской Зоне, — вот вам и эксперименты, и поиски, и приключения.

С подобным раскладом, кстати, сталкивались и другие поколения, в том числе, если позволите, «дети советского мартобря». Шишки продолжали набивать все, но каждое новое поколение все ближе подходит к заветной точке выхода из травмы, спокойного признания собственных ошибок и прекращения мысленных силлогизмов вроде «изнасилование — это плохо, но соблюдение осторожности — дело рук самих утопающих».

Отрывок про изнасилования и соблюдение этой самой осторожности показателен еще и потому, что в нем чувствуется невероятное упоение автора самой собой. Оно заметно и в других местах книги: рассказчица дает нам понять, что она была бы отличной и танцовщицей, и моделью, и без сомнения отличилась бы во всех сферах деятельности, попытайся она за них взяться. «Мне нравится моя работа, но иногда мне кажется, что там (в танцах — прим. ред.) у меня были шансы несколько более звездные», «По этим фотографиям видно, что я была классной моделью — и могла бы, вероятно, стать выдающейся». Это поразительное отношение к себе, абсолютно лишенное критики, восхищает. Конечно, та радость от секса и — шире — от жизни, которую испытывает главная героиня, была бы попросту невозможна без этой безграничной любви и доверия к себе.

Еще один признак этой самоуверенности — стремление героини, Нины, все-все объяснить читателю, иногда и не по одному разу. «Что я имею в виду» — такой зачин встречается в романе по меньшей мере раз двадцать, иногда по два раза на одной странице и начинает мозолить глаз, вызывать недовольство работой редактора и вообще раздражать, пока текст не обыгрывает этот рефрен, показывая, что не так-то ты умен, читатель, и мы — соавторы — сами видим все недостатки. В тот момент нарратор отказывается от ипостаси рассказчицы и превращается в повествователя, который делает рассказчицу объектом и смотрит на нее со стороны. Именно тогда ЖЖ-шная манера блекнет и убеждает, что читаем мы все-таки не просто дневниковые заметки о жизни одной женщины, а литературу. Пожалуй, лучший и самый, как бы это странно ни звучало, смешной фрагмент текста.

Он подводит историю к развязке и одновременно кульминации. Все ключевые аспекты «Моего секса» в этот момент сливаются воедино: тут будут играть роль и самоуверенность героини, и влияние социальных и экономических факторов, и предельная личностность, и сексуальность. Сексуальность становится поводом поговорить об устройстве общества, обо «всех дурацких навязанных …представлениях о нравственности». Ирина Левенталь предлагает концепцию «отношений в свободе» — правда, описывает ее, к сожалению, не наукообразными терминами, а вновь главным образом тропами. Обращаясь к электромагнитной метафоре, она говорит «о поле непринужденности, в котором разворачиваются игры соотношений» — и тут попробуй еще понять, что же она имела в виду.

С одной стороны, мы видим критику моногамии и института брака, где «подставляется» ни много ни мало сам Энгельс. Ирина Левенталь пишет о необходимости отказаться от категорий вины и долга, а также от четких определений отношений — их, на ее взгляд, можно просто заменить любовью. Однако отказ от конкретики в пользу неконкретики эту самую неконкретику, к сожалению, не объясняет, и даже примеры не облегчают задачу.

Из-за какого-то бага системы мы с Оскаром оказались вдруг выброшены из структур необходимости и принуждения, всех тех колесиков и шестеренок, чувства вины и долга, обязательств и ожиданий, отношений и «свободных отношений», которые созданы тысячелетней эволюцией социума с его экономикой, экономикой морали в том числе, и которые человечество однажды с неизбежностью разрушит, чтобы стать по-настоящему свободным.

Будем тогда ждать победы хаоса во имя красоты, сексуальности и любви. С этим можно спорить, но что поделать, если именно это автор, кажется, и имела в виду.

И если кому-нибудь, мало ли, понадобится ответ на вопрос, зачем я потратила большой кусок своей жизни на то, чтобы записать весь этот, вероятно, путаный набор своих соображений и историй о себе, мне трудно будет ответить.

(Текст впервые опубликован на сайте «Прочтение» в июне 2021 года)

Когда-нибудь нас ждёт разлука.

И я спешу тебе сказать:

Ты удивительная сука,

Ты восхитительная бл*дь!

 

Будь Жуков я, будь Ворошилов,

С коня бы слез и подошел.

Хотя быть бл*дью некрасиво

И сукой быть нехорошо.

 

В. Пуханов

 

В современной литературе термин «женская проза» имеет два значения. С одной стороны, это женское письмо – опыт женской субъектности, женский способ репрезентации мира. С другой – розовый/любовный роман, в котором женщины как субъекта как раз и нет.

А «Мой секс» – роман-тянитолкай, попытка выдать одно за другое. В начале книги автор апеллирует к феминистской теории, заявляя, что хочет «рассказать о радости, о бьющей через край полноте жизни», и даже конкретно к эссе Э. Сиксу «Хохот Медузы» вот здесь: «сексуальность, распирающая изнутри мое красивое, тренированное и здоровое тело, не требовала секса – она ощущалась как идущий из глубины пространства, сотрясающий Вселенную хохот». Но далее во всем противоречит и этой теории, и сама себе.  

«Сексуальность не требовала секса»? Но девушка постоянно за сексом гоняется. Причем так усердно, что мужчины бегают уже от нее. Она пытается предложить свое «красивое, тренированное и здоровое» тело то одному, то другому – но почему-то не находится охотников лишить ее девственности. Героиня даже едет из Питера в Москву за обнадежившим ее м/ч. Но и он пугается такого напора. Так что сказать «я впервые в жизни занималась сексом – и плакала от счастья» ей удается лишь на 193-й странице (всего их в книге 272). Описан этот секс так: «У него были большие, теплые, сильные и нежные губы», «очень крупный, горячий, пульсирующий член», «он вошел в меня, и <…> мое возбуждение не сдулось, как проткнутый иголкой шарик, а вырвалось из рук, взлетело и, подхваченное приливами и отливами, стремительно понеслось вверх к сверкающему, но не позволяющему взглянуть на себя прямо центру неба».

Ну что сказать. У Гузель Яхиной это дело описывалось примерно так же: «…она превращалась в мед. От этого становилось мучительно, невыносимо, чудовищно стыдно. Словно весь ее стыд, прошлый и настоящий, слился воедино, вобрал в себя все, за что недостыдилась в этот безумный год <…> полог задергивался – все плотское, стыдное, некрасивое оставалось там, внутри. Зулейха вскакивала на большого аргамака и, крепко сжимая его босыми пятками, уносилась прочь…»

Зато на кульминационной 193 странице И. Левенталь вспоминает, что хотела писать «о радости, о полноте жизни». И к сексу со случайным немцем Мартином, у которого есть невеста и которому героиня на фиг не сдалась, добавляет: «в полноте присутствия, естественном свете разума, любви, силе и славе».

Любви? 

Через несколько дней «я вдруг вспомнила, как сильно я на самом деле люблю Максима. Удивительным образом, да, я совершенно забыла о нем с момента, как познакомилась с Мартином, но стоило ему так глубоко и тепло посмотреть мне в глаза, стоило подержать меня за руку и погладить, эта любовь тут же разгорелась во мне с прежним нестерпимым жаром, как вспыхивают угли под нагнетаемым воздухом <…> я ясно поняла, что все мечтания последних дней лишь морок и дым; а есть вещи, обладающие силой реальности: это слова семья, дом, дети».

Ох уж эта задыхающаяся интонация героини женских романов, которая не умеет свободно дышать, чувствовать и говорить: «Как только цензуре подвергается тело, ей также подчиняются дыхание и речь» (Э. Сиксу).

Стилистика намекает, а содержание доказывает, что перед нами вовсе не «женское письмо». Здесь нет исследования женской телесности, как ее понимали основательницы феминисткой теории: «неистощимые запасы бессознательного», «Первая музыка от Первого голоса любви». Зато есть галерея мужских членов. Больших членов, друзья, больших членов… «член крепкий как камень и невероятно большой»; «Сашин член был нестандартным, намного больше среднего»; «интересным оказался размер члена [Ильи]: он был огромный, у меня перехватило дыхание»; «я спустилась вниз и приблизилась к его твердому, толстому и длинному члену». Хотя бывшему мужу героиня отомстила: «И до, и после Максима я встречала члены более крупные — а разок-другой даже значительно крупнее».

Однако фиксация на больших членах, это, знаете ли, очень мужской подход. Э. Сиксу: «женщины не мужчины и мать не нуждается в фаллосе»; «мужская сексуальность вращается вокруг пениса, женщине не свойственна эта регионализация <…> Ее либидо – это космос, так же как всеобъемлюще ее подсознательное <…> ее парадоксальное свойство альтруистично отрешаться от собственности, тело без конца, без отростков, без главных “деталей”. Если она – целое, это целое состоит из целостных частей, а не из простых составляющих. Движущийся, бесконечно меняющийся ансамбль, космос, неустанно пронизываемый Эросом, необъятное астральное пространство, не вращающееся вокруг единого солнца, которое всего лишь одно из светил».

Так что героиня Левенталь сильно отрывается от феминизма, когда главным делом жизни делает поиск большого члена и слежку за вкусом своей вагины. Мелко это, дорогая, несерьёзно как-то. Поверь, женская сексуальность способна на большее, нежели каждый день пробовать свою вагину на вкус – «я знаю свой вкус, слежу за ним».

Увлеченная этим забавным занятием, от такого исконно женского исследования телесности, личности и души, как материнство, героиня отказывается. Где-то стороной проходит упоминание о ребеночке, которого воспитывает то родители, то муж, то родители мужа. Хотя казалось бы, что может быть сильнее для познания сексуальности, чем материнское, родовое, стихийное. Феминистки об этом как о самом главном пишут: «Даже если фаллическая мистификация нанесла ущерб хорошим взаимоотношениям, женщина никогда не отдаляется от материнского в себе <…> В женщинах всегда присутствует что-то от матери, которая все сделает как надо и приласкает; препятствует разлучению; та сила, которую нельзя отобрать» (Сиксу).

А где, скажите, сексуальность как творческое начало?

А где ЛЮБОВЬ?

Ничего этого в тексте нет.

Потому что перед нами типичный вариант розового/любовного романа, где женщина лишь тело, сексуальный объект, где она показана глазами мужчины, и он «всегда играет роль главного судьи, его взгляд решает все»[1] (О. Вайнштейн). Левенталь: «одна из главных моих сексуальных фантазий — свидетель; мне доставляет ни с чем не сравнимое наслаждение, когда на меня смотрят».

Героиня розового романа может быть социально и экономически самостоятельна, как и в нашем случае, «её инфантильная установка включается именно при контакте с мужчиной-протагонистом, причем при первой встрече героиня часто ведет себя нарочито вызывающе, действуя как непослушный ребенок: оскорбляет его, доводит до белого каления, затем плачет и предоставляет ему выступить в роли утешителя» (О. Вайнштейн).

У нашей героини инфантильная установка включается при контакте с любым мужчиной, не обязательно протагонистом. Включается даже когда точно не надо. Причем в бо́льшей степени, когда не надо. «Волнами накатывало и отступало отвращение, вместе с тем я была довольна тем, что получила такой необыкновенный опыт – почти группового секса». В любой ситуации, когда надо просто взять и уйти, героиня пишет: «Дальнейшее происходило как будто во сне»/ «мне в высшей степени трудно объяснить, что тогда произошло» / «только несколько раз пролопотала пожалуйста, пожалуйста» / «у меня нет ни капли сил сопротивляться, я только бормочу / я не давала согласия на этот секс, хотя и не запретила его прямо. Думаю, что нормальный человек не стал бы пользоваться моментом, когда девушка друга находится в расстроенных чувствах». Мужской мир жесток к героине. Очень много жестокости в нем, да: «Я назвала сумму, которую, по моим представлениям, никто не стал бы платить за такую вещь, как секс, предполагая, что Н. рассмеется и все закончится шуткой: десять.­— Поехали.­— Тысяч.­— Я ­понял.­— Долларов. — Собирайся. Я чувствовала себя как будто плывущей в тумане, но переиграть ситуацию уже не могла».

Ладно бы героиня отбивалась от объективации. Нет, она сама воспринимает себя как объект, как то, что существует в придачу к мужчине (с его большим членом), что радо быть оттраханным – за деньги, за ужины или без ничего, случайными партнерами, прилюдно. Не изнасиловано, Упырь Лихой, нет, – а добровольно поимето. Наша героиня желает быть самым ценным товаром на этой барахолке, и когда ее, почти сорокалетнюю женщину-мать, какой-то случайный партнер по тиндеру имеет на проспекте, уткнув лицом в витрину, наша застрявшая в пубертате героиня рада, счастлива, горда – ведь ей сигналят машины! «Потому что, разумеется, одно из главных, а может быть, и главное наслаждение в жизни — быть источником радости для другого».

В жанре розового романа «метафорика власти срабатывает и на телесном уровне в контрастах одетости и раздетости. Одетый мужчина и раздетая женщина – устойчивый фантазматический образ из разряда садомазохистских мечтаний» (О. Вайнштейн).

Эта тенденция у Левенталь реализуется последовательно. Даже там, где нет на то желания мужчины, героиня спешит раздеться: «Женя был недоволен — успеешь ты сиськи показать, куда ты торопишься, — но мне так было не интересно».

Необходимая легкая дебиловатость героини розового романа («В промежутках между встречами с кавалером героиня пребывает в состоянии легкого транса. Она машинально продолжает обыденные действия, но фактически «плывет» в облаке эротических мечтаний и предчувствий») тоже налицо. Начиная от способа учиться («лектору меня не видно из-за передних рядов, — я отправила руку в расстегнутые джинсы… спокойно занималась собой»), продолжая готовностью стать секс-игрушкой богатых немцев за еду и апельсиновый сок и заканчивая – заканчивая всем текстом («Я дошла до дома все в том же состоянии полусна, бреда» / «я вернулась в состояние вчерашнего полусна» / «я не хотела ничего, но сказала, что хочу коньяк… Я выпила коньяк и тут же второй»). Каждый эпизод, каждая страница этого романа заставляет восклицать: о mamma mia, бедная девочка! Есть у тебя свое «я», свой мозг, хоть какая-то осознанность?

Дай себе час роздыху, не надо «мастурбировать через каждые пятнадцать минут», сядь, подыши, успокойся. Вот живут люди. Мужчины и женщины. У них есть тело. Есть душа. Есть личность. Человек не устроен как механическая игрушка для секса.

Потому что если кроме похоти у тебя нет ничего, то у меня для тебя грустная новость – нет и тебя самой. Как нет и героини любовного романа, где «перформативность и избыточность желания маскирует структурную нехватку на уровне субъекта. «Женщины не существует» (Лакан)»[2].

На протяжении всей книги героиню ужасно жалко. Не знаю, кто и почему настолько лишил ее уважения к себе самой и заставил смотреть на себя глазами условного мужчины, но все, что ее занимает, – это получить как можно больше лайков в игре «меня хотят».

В средней школе она носит «пикантную» вязаную кофточку без лифчика – чтобы мальчики пялились.

В старшей – обнажает части тела перед малолетками, чтобы те заводились.  

В институте идет работать танцовщицей в стриптиз-клуб.

Когда клуб трансформируется в бордель, начинает думать о заработке проституцией и наконец ложится под клиента ради денег, под пару немцев, чтобы пожить на вилле и т. д. Затем бегает за будущим мужем. Он ей изменяет. Она бегает. Он от нее прячется. Она бегает, хотя его уже от нее тошнит. И в итоге женит его на себе.

Потом они, конечно, разводятся. И начинается у нее «счастье» – тиндер, случайные связи без обязательств.

Попытка автора периодически свернуть от этого к теме насилия над женщиной не удается. Во-первых, потому что героиня сама стремится к такому «опыту». Изо всех сил. Во-вторых, потому что в отношениях «абьюзер – жертва» люди обычно примеряют эти роли попеременно. Такова и наша героиня. Обвиняет Максима, что тот проявляет агрессию, и сама проявляет агрессию: «я закатывала скандалы, кричала на него, требовала <…> я могла за короткое время перевести его из спокойного, благодушного состояния в состояние бешенства, так что он выл, орал и убегал из дома, хлопнув дверью». Жалуется, что Максим ей изменяет, – и просит его уйти на три дня, когда к ней приезжает любовник. Обвиняет любовниц женатых мужчин – проклинает жен своих любовников. Обличает сексуальное насилие – радуется сексуальному насилию как «опыту». Замкнутый круг.

В то время как женская телесность, об исследовании которой говорили феминистки 1970-х, это вовсе другое. Это свет, песня, щедрость, это наслаждение взаимодействием с другим и познание себя через другого. Это любовь. Ресурсы которой даны каждый женщине. Бесконечные. Бесконечные ресурсы любви. «Любовь осмеливается постичь другого, хочет “другого”, совершает стремительные, головокружительные полеты между знанием и изобретением. Женщина не стоит на месте, она везде, она вступает в обмен, она – желание-которое-отдает» (Сиксу).

Самое главное в женском дискурсе – это понимание, что женщина не часть мужского мира, а ЦЕЛОСТНОСТЬ, с которой надо считаться. Но чтобы убедить мужчин считаться с твоей целостностью, неплохо для начала эту целостность осознать. Не быть лишь телом – тушкой – механической игрушкой. «Мы должны уничтожить эту фальшивую женщину, которая не дает дышать живым, и запечатлеть в скрижалях дыхание цельной женщины» (Сиксу).

Героиня Левенталь дает полное представление о том, какую именно женщину надо уничтожить – она фальшива насквозь. «Девственности я в результате лишилась по любви, с невероятно красивым мальчиком-ровесником, да к тому же еще своим будущим мужем и отцом своего ребенка» (т. е. Максимом) // «Я заорала от боли, Сергей откатился, тупо глядя на следы крови на моих бедрах и на мои слезы, но дело было сделано — формально я перестала быть девственницей».

Зато ее безапелляционные суждения умиляют. Это единственные моменты в книге, где можно улыбнуться:

«Я настаиваю на том, что тело – это механизм, а не мыслительный конструкт».

«Моногамная семья – прямое насилие <…> моногамия противоестественна».

«Стриптиз обещал несколько большие заработки – других вариантов хорошего заработка для студентки очного отделения тогда просто не существовало». Голодала, думаете, бедная девочка? Нет, жила в собственной квартире и получала от отца 50 долларов в месяц (сколько от мамы, не уточняется). Но «пятидесяти долларов едва-едва хватает на самое элементарное» – да, в 1999 году, когда хлеб стоил 6 руб., а обед в столовой – 19 руб., 1250 руб. в месяц для студентки маловато, конечно, стриптиз и прочие активности давали ей тысячи две долларов.

«…предлагаю свою кандидатуру в качестве эталона нормальности». Ооо?

«Думаю, что моделью мечтала стать примерно каждая девушка».

«Думаю, что каждая женщина примеривала на себя роль проститутки».

В общем, после слова «думаю» идет обычно ржака. Проверим еще раз: «Мы с Максимом в очередной ссоре. Я прибываю на вечеринку, с которой Максим, скривив лицо, скоро сваливает – очевидно, потому что приехала я. Мне обидно до слез. Я зла на него за то, что он так ведет себя, так поступает со мной, так демонстративно — для всех — от меня бегает, меня обижает. Я думаю о том, что не заслуживаю ни этого презрения, ни этой ненависти, ни этого показательного, на публику, пренебрежения».

Зачем героиня Ирины Левенталь добровольно принесла свою субъектность в жертву мужскому миру, который ее даже не особо об этом просил? Неизвестно.

Может, форма дневника здесь как бы игра? И героиня, делящаяся с нами своими наукообразными рассуждениями и сконструированными порнографическими сценами, – это такой сознательный образ глупышки? Допустим. Но зачем тогда автор полностью сливается с этим образом? Все же, чтобы писать «маленького человека», надо быть вне «маленького человека». А тут стопроцентное попадание и слияние.

Причем даже тогда, когда речь идет не о сексе. Вот наша красавица работает в банке, впаривает клиентам ненужные им, но нужные банку вклады, страховки и прочие «финансовые инструменты», отлично понимая, что разводит людей на бабки. Чтобы делать это эффективнее, включает флирт, которому научилась в стриптизе, и гордится собой. «Моими клиентами, само собой, не были пенсионеры и бюджетники, среди моих клиентов были футболисты, музыканты, люди с самым загадочным бэкграундом, бизнесмены и чиновники. Как и в клубе, я постоянно находилась в окружении богатых и очень богатых людей, среди денег больших, громадных и просто непредставимых. Невозможно не думать о том, что, как бы ты ни вкалывала, ты никогда и близко не заработаешь столько, сколько эти люди». Обидно, наверное, да. Но когда твое нравственное чувство зависит от внешних обстоятельств, то это не нравственное чувство, а его отсутствие. Важно не кто твой клиент, а отвечаешь ли ты за свои поступки перед собой. Потому что если рулят внешние обстоятельства, то в какой-то менее благоприятный момент жизни ты – хоп! – и обманываешь уже пенсионеров…

Вот в чем главная проблема книги – героиня всегда ориентируется на мнение других. Подружек, мужчин, начальства, прохожих. И потому не может найти себя. Я не знаю, зачем написала эту книгу, – говорит она. Да нет, понятно зачем. Сказано же: «мне нужно было, чтобы мир поворачивался вслед за мной».

В общем, это книга о травме. Ибо насколько героине хотелось нравиться окружающим, настолько же плохо это у нее получалось. И понятно почему. Посмотрите, каким скучным, суконным, невыразительным языком написана книга. В тексте (как бы) о любви и сексе совершенно нет энергии, нет души. Это ж надо умудриться – описать столько сексуальных движений и не вызывать у читателя ни капли эротических переживаний. Ей скучно самой с собой.

А феминизм – про другое. Про женскую энергию. Поток, силу, восторг. Витальность. Ту, которой боялись мужчины. И в итоге, спрятав истинную женщину под семью замками, потеряли и мужскую силу…

В общем, эта книжка не про секс, не про феминизм, не про женский дискурс. А про проблемы маленького человека, который пытается решить их через других.  

И не поняла я только одного: кому автор больше врет – читателю или себе?

 

[1] Здесь и далее цит.: Вайнштейн О. Розовый роман как машина желаний // Новое литературное обозрение. 1997. № 22. С. 303–331. URL: http://culturca.narod.ru/Vains1.htm

[2]Вайнштейн О. Розовый роман как машина желаний // Новое литературное обозрение. 1997. № 22. С. 303–331. URL: http://culturca.narod.ru/Vains1.htm.

«Женская доля такая – робко стараться понравиться…» «Должна быть в женщине какая-то загадка»… После прочтения книги Ирины Левенталь загадок не остается. Или почти не остается. Возможно, это самое откровенное произведение в отечественной литературе на щекотливую тему, обозначенную в заглавии. Из аналогов приходит на ум Наталия Медведева. У Ирины Левенталь все менее художественно, но детальнее и strictly to the point.

Поскольку «Мой секс» не относится к художественной литературе, то и оценивать его с точки зрения сюжета, стилистических изысков и пр. не следует. Книга написана хорошим грамотным языком, без графомании и злоупотреблений жаргоном, поэтому читается легко, хотя порой и утомляет однообразием, но это ее заданная медицинская специфика. Автор не просто пересказывает, где она, с кем и как, но размышляет и рассуждает, и все это в контексте времени, что делает произведение особенно ценным и полезным с точки зрения движения к цивилизованности нашего все еще дремучего и дикого общества.

На канале НТВ есть обширный цикл передач – реконструкций советских уголовных дел под названием «Следствие вели». Ведущим там выступает неувядаемый Леонид Каневский. Но не в этом главное достоинство телецикла. На мой взгляд, вырисовываются две главных особенности «великой эпохи». Первая – паталогическая неспособность правоохранительных органов выполнять возложенные на них задачи, что, собственно, сохранилось и по сей день. Вторая – подавляющее большинство описываемых преступлений – это нападение представителей мужского населения на представителей женского с единственной целью – осуществить природную половую функцию. При этом самцы самых разнообразных социальных категорий – рабочие, служащие, учащиеся, уголовники, милиционеры и даже партийные руководители высокого звена – осуществляя эту свою природную функцию, использовали молотки, топоры, веревки и прочие подручные средства, часто попутно убивая сексуальный объект. И все это потому, что они, судя по всему, просто не знали, как действовать по-другому. На тему межполовых отношений высокоидеологизированное самое передовое общество предлагало книги и фильмы типа «Повесть о первой любви» или «Девчата». Концепцию «стакана воды» предпочли забыть, саму же Коллонтай официально и бесполо зафиксировали для истории с помощью культурной актрисы Юлии Борисовой в фильме «Посол Советского Союза». А еще в дальнем ящике комода под бельем некоторые прогрессивные супруги хранили подпольную машинописную копию рассказа «Баня»…

Я заканчивал школу в 1978 году. Неизмеримая пропасть отделяет тогдашние наши представления о «сексе» от реальности. Появление записок, подобных Левенталь, в то время привело бы автора, как мнимум, в закрытую психолечебницу, а то и к стенке. Да, собственно, и сейчас ситуация мало изменилась с точки зрения представления властей: секс – это разврат и порнография, женщина должна беречь достоинство, а мужчина должен домогаться. Так нас учит президент.

Книга «Мой секс», таким образом, видится мне крайне общественно-полезной, побольше бы таких. Ибо главная проблема в этой области – молчание.  В 70-е я переписывался со школьниками из ГДР, мать моя-учитель ездила туда с делегациями, потом я много общался со студентами из Восточного Блока – так вот,  в самое махровое тоталитарное время в ГДР школьников водили в музей человеческого тела, где все функции демонстрировались предельно наглядно, подростки там намного свободней относились к этим вопросам и начинали осваиваться в своих телах гораздо раньше и естественней, чем их полууголовные и дикие собратья из СССР. Тема секса как-то должна быть интегрирована в жизнь, а не тотально замалчиваться, что ведет потом к самым уродливым проявлениям в семейной и личной жизни граждан. Дорога ложка к обеду.

https://www.youtube.com/watch?v=XyI4frf4nPI

«Харэ титьки мять!» Конец смены на силиконовом заводе 

Однако сугубо девчачья тема. Будучи отцом нескольких шебутных деффчонок [«У меня завелись ангелята», — как пел Вертинский] низко кланяюсь автору сей абсолютно(!) женской прозы.

В надежде, что кого-то она спасёт чисто утилитарно. А кого — научит ещё невиданному, непознанному, неразгаданному. Тому, — чему бы я, скажем, ни в жись не научил. Тем более — не показал бы. Да и, чессговоря, до сих пор многого не ведаю, хоть и прожил достаточно.

Но даже и матери не всегда дают дочерям то, что даёт им улица, школа, двор, друзья-приятели. Даёт жизнь — безвестная. Нелёгкая. Чужая. Страшная. И прекрасная одномоментно. Об этом, собственно, — книга.

Мало того, судя по временны́м аллюзиям, автор — примерно возраста моей первой дочки. Так что всё, о чём рассказывает роман, я прошёл будто бы «сверху», с прищуром — в качестве отца. Тут — всё…

И школа, благословенные каникулы. И вечный плач по одёже «челночных» 90-х. Жестокость однокашек, предательство друзей. Поиск дефицитных прокладок, в конце концов… Почему нет.

Текст пришёлся очень близко к сердцу — Папы.

К тому же давно уже выросшие замужние девчонки до сих пор мне (остолопу) выговаривают — и за моё постоянное отсутствие, и за отношение на от…бись, и вечную занятость: «Подойди потом! Сейчас занят. Я работаю!» (Как правило, на компьютере в Call of Duty.)

К тому же, повторюсь, текст очень ладно сконструирован, хорошо написан, легко читается.

Людям постарше книга навеет воспоминания: тяжкие семейные.

Женщин-девушек помладше — накроет флёром бескрайнего подъездного веселья и диких видео-вечеринок. Первые ухаживания. Несмелые подкаты. Наезды. Поцелуи…

Специально не пишу про мужЫков. Думается, им вряд ли это приглянётся.

Слишком много «соплей» в пространном (девчачьем) смысле слова: континууме рюшечных юбчонок. Мальчишки есть мальчишки. В любом возрасте: им не до сантиментов. [Хотя откровенные сцены — во всех изводах — нарисованы довольно качественно.]

 

Вообще сие творение Ирины Левенталь можно было бы оставить в обличье детско-юношеских записных книжек, блоге навроде Живого Журнала. Так и назвать: «Детство. Часть первая». Далее «Часть вторая — школа и взросление», «Часть третья. Взрослая я» и т.д. Если бы…

Если б не приличная стилистика, чётко выверенный слог и — о боже! — отсутствие ошибок и ляпов (что уже нехилое достижение в нынешнем издательском деле).

Отмечены точные маркеры эпох.

1980-е с «бабушкиной» деревней и пионерлагерями. 90-е — с дорогущими лосинами и леггинсами. 2000-е — с долларовыми бизнес-проблемами в наслоениях жажды любви «до гроба».

Пунктуальные характеристики ситуационных достоинств, ощущений, влияния курткобейновских наркоманских шалманов,  предчувствий в особенности: плохих и наоборот. Ведь именно предчувствия влекут нас в неведомый мир познания счастья, любви. Понимания друг друга, в итоге.

«Порадовало» в кавычках — изображение грязного града Петра из бандитских 90-х. В общем-то, не отличающихся от сегодняшнего бегловско-питерского снежно-мусорного коллапса: «Не было урн, мусор почти не вывозили, и, конечно, никаких дворников — на улицах валялись пакеты с отходами, в том числе и пищевыми; не удивительно, что то тут, то там шмыгали крысы». — Хоть сейчас на «февральско-сосульную» СМИ-передовицу северной столицы.

И да, вслед прошлогоднему взрыву разнохарактерных читательских мнений в ответ на «Мою вагину» Галины Рымбу роман кажется вполне обоснованным ремейком нашумевшего стихотворения. Панегириком последнему — в собственном, естественно, изводе и соусе. Что немудрено.

И то и то — реализовано отнюдь и отнюдь не без таланта.

Не уверен, что мужчины способны понять и прочувствовать эту книгу в должной мере, но будем стараться.

Итак, перед нами (образно говоря) — попытка Жар-птицы защитить диссертацию по орнитологии. С богатой фактурой из собственных жар-полётов, но слабоватыми научными выводами относительно всей жар-популяции. И притом — с сильными признаками бестселлера.

А теперь без метафор. «Мой секс» — что видно из названия — сочинение на заданную тему, опыт сексуальной автобиографии или псевдо-автобиографии (имя рассказчицы не совпадает с именем автора). Повествование начинается с семейного предания о том, как главная героиня Нина в процессе параллельного пеленания видит у сверстника (сына маминой подружки) его крохотный прибор и приходит в восторг. Как станет ясно потом, это было доброе предзнаменование, сулящее счастливую (в целом) сексуальную жизнь.

Далее идёт детский сад, осознание своего пола и первые сексуальные игры на тихом часе, потрясение в начальной школе от рассказа одноклассницы, как на самом деле происходит зачатие (обе обещают: когда вырастут, этой гадостью заниматься не будут ни в коем случае), подростковые разборки в школьном туалете из-за мальчиков, торжество по поводу первых месячных, первые поцелуи и первые романы, неоднократные попытки расстаться с девственностью, случайные эпизоды на фоне постоянных отношений, замужество, развод, опыт секса без обязательств — на сексуальном маршруте автор не пропускает ни одной значимой станции. Формально находясь в рамках автобиографии, текст несёт черты и иных жанров — приключений (любовных, разумеется), гимна сексуальному наслаждению, сексуального кредо, наставления опытной участницы многих сексуальных баталий необстрелянным юницам, ещё не нюхнувшим на передовой спермы, и, наконец, философского эссе, осмысляющего вот это всё.

С литературной точки зрения «Мой секс» написан на редкость здорово. Обычно при такой характеристике подразумеваются красоты стиля, которые каждый понимает по-своему. Нередко текст, щедро уснащённый пёстрыми эпитетами — когда каждое предложение начинает напоминать цветастое пирожное, — иная часть читательской аудитории характеризует, как «изумительный русский язык». Я же подразумеваю другое: Ирина Левенталь проявляет удивительно точную, на мой вкус, меру необходимого и достаточного — без искусственных красивостей, тяги к вычурным (для необычности) образам и стремления производить впечатление. Её фраза энергична, описания поэтичны и коротки, сравнения — точны и уместны. Герои, постоянные и эпизодические, прописаны ровно настолько, насколько нужно для создания портрета. Чувствуется, что литературный дар автора подкреплён незаурядной начитанностью, воспринятой не механически, а ставшей частью сути. Сюда же стоит отнести идеальное чувство динамики повествования — с необходимыми замедлениями и ускорениями, своевременными переключениями между общими описаниями событий, эпизодами, размышлениями и переживаниями, не позволяющими читательскому вниманию утратить концентрацию.

  Слабым местом книги видятся мировоззренческие обобщения, вытекающие из частного опыта, — в них скрыты противоречия, которых автор не замечает. Вот, скажем, Нина учится на экономическом, а по вечерам работает танцовщицей в клубе. Работа приносит ей 1,5-2 тысячи ежемесячного дохода (в первой половине 2000-х это раза в два больше, чем сейчас). Внезапно в клубе меняется владелец: прежний запрещал сексуальные контакты с клиентами, новый — поощряет. Многие танцовщицы увольняются, вместе с ними и Нина. Теперь она не может позволить себе одежду, продукты и досуг, к которым уже привыкла — работа в офисе или за прилавком оплачивается намного хуже. Ситуация понятна и тривиальна. И вдруг следует сильное заявление: «это было не что иное, как экономическое принуждение к проституции».

Удивительно, что студентка именно экономического факультета не понимает тривиальную вещь: торговля телом, хоть и имеет свою специфику, в целом подчиняется общим правилам спроса и предложения, и если проституток станет столько же, сколько продавщиц и сотрудниц офиса, то и получать они будут примерно одинаково — с неизбежным делением на ценовые сегменты. И вообще не могут все люди жить «выше среднего». Ставить знак равенства между желанием жить красиво и «жизнь заставила», на мой взгляд, всё же натяжка. Не говоря уже о том, мужчина, потерявший высокооплачиваемую работу, по этой логике вынужден идти в бандиты — не слесарем же работать.  

Но в сторону экономику — всё же книга посвящена сексу в самых разных аспектах. Один из важнейших — принуждение и насилие. Главная героиня справедливо замечает, что между полным согласием на половой контакт и прямым изнасилованием существует огромное количество градаций и декларирует неотъемлемое право слабой половины: «…женщина может отказать в сексе любому — благодетелю, инвалиду, другу, любому самому милому — причём, в любой момент, даже уже когда сняты трусы: это право не нужно доказывать и объяснять, оно работает по одному-единственному сказанному «нет», и не важно почему». Насчёт «любому», трудно не согласиться, но вот «любой момент» вызывает большие сомнения. Какой бы культурной парадигмы во взглядах на секс вы ни придерживались — замшело-патриархальной (как я) или ультралиберальной (как автор) — сложно отрицать очевидные вещи.

В сексуальной сфере для обозначения взаимного интереса или отсутствия оного немалое место занимает невербальный язык — знаки внимания, позы-ужимки, попытки обнять, согласие на свидание, количество расстёгнутых пуговиц на блузке и всё такое-прочее. Считывают этот язык по-разному — иногда с грубыми ошибками, порождёнными соответствующими культурными стереотипами (я ещё застал времена, когда курящие студентки, отправленные на сельхозработы в начале учебного года, казались молодым сельчанам морально падшими, а потому легко доступными). Однако чья-либо «неграмотность» или «разговор на разных языках» не означает, что уничтожения заслуживает и сигнальная система, как таковая.

Между тем, декларируемое право в любой момент сказать «нет» лишает информативности все предыдущие знаки и месседжи — они становятся бессмысленными. За это ли ратует главная героиня? Вроде бы нет — ведь она и сама признаётся, что для неё кажется грубым нарушением любовной гармонии, когда посреди ласк партнёр говорит, что ему нужно принять душ. А теперь представьте, если он (партнёр) каждые пять минут станет задавать вопрос: «Ты всё ещё согласна?»

Сексуальная энергия — как и любая другая энергия — может быть и созидательной, и разрушительной. В «Моём сексе» есть примеры и весьма романтичной любви, и на редкость мерзких сексуальных игрищ с сильным запахом сатанизма. Ненавистная рассказчице бытовая мораль, предостерегающая от опрометчивого сексуального поведения, как раз про это — об осторожности при обращении с энергией. Не совать пальцы в розетку. Не разгонять автомобиль до 150 км/ч на неприспособленных для этого трассах. Не протягивать еду тигру в клетке. Не жечь костры в сухом лесу. Словом, бережённого Бог бережёт (при том, что я ни в коей мере не одобряю изнасилование девушки, если она надела мини-юбку, да и любое другое осуждаю).

Понятно, что человек отличается от автомобиля и тигра. Но и человек не может бежать в разные стороны одновременно. Рассказчица Нина довольно рано осознает свою власть над мужчинами — способность вызывать у них сильное желание. И не сказать, что это осознание доставляет ей дискомфорт — наоборот, оно приятно для её женского самолюбия. Это понятно, это нормально. Однако требовать от распаленного животной страстью человека, чтобы он вёл себя, как, например, в библиотеке, — пожалуй, перебор и несовместимость культуры и инстинкта. Для одной ситуации — одна модель поведения, для другой — другая, для третьей — третья. Вроде бы просто, и на интуитивном уровне понятно даже детям. А вот Нине — не очень. Благо подобных морализаторств-наоборот (включая попытки сказать за всё человечество и его многовековое стремление к свободе) в книге Ирины Левенталь немного — они успевают удивить, но не набить оскомину.

Сама тема «Моего секса» неизбежно вызывает читательское сопоставление «А у меня…», «А в наше время…». Поэтому главная интрига для меня здесь лежит за пределами текста. Очень интересно, как воспримет эту книгу наше читательское сообщество. Не думаю, что она может вызвать скандал, не те уже времена, да и не на скандал произведение И. Левенталь нацелено, а с точки зрения востребованности и возможных дискуссий. Пока же, повторюсь, я вижу в этом тексте потенциальный бестселлер.

А завершить хочется посторонней историей, вычитанной лет пятнадцать назад, в Живом журнале, в блоге человека с ником «весёлый_киевлянин». В начале 2000-х он летел в Лондон, большую часть пассажиров составляли потенциальные заробитчане, подавшиеся на Туманный Альбион за длинным фунтом стерлингов. Перед посадкой им выдали для заполнения анкеты — во втором пункте нужно было указать свой пол («sex»). Основная часть салона со знанием дела вписало уверенное «yes». По прочтении «Моего секса» хочу мысленно к ним присоединиться.

Давайте трахаться почаще

Орал на площади Илья

А люди шли не глядя мимо

Но каждый думал а давай

 

Первая книга из длинного списка, о которой стоит написать, это, конечно же, «Мой секс» Ирины Левенталь. Я не из тех, кого волнует сексуальная жизнь других людей, я не упиваюсь литературой травмы и всегда настороженно отношусь к автофикшену, но «Мой секс» прочел с большим интересом, т. к. перед нами большое феминистское эссе об исследовании телесности и психологическом взрослении женщины в девяностые и в начале нулевых. Авторы определяют жанр этой книги как роман воспитания, критик склонен рассматривать историю Нины скорее как иллюстрацию к теории феминизма.

Книга легко читается, написана увлекательно, простым и ясным русским языком, за что отдельное спасибо ее редактору. Это правдивая картина девяностых — эпохи нищеты, насилия и огромных денег. Эпохи, когда мужчины всячески эксплуатировали женщин, а те воспринимали скотское отношение к себе как должное и даже радовались легкому заработку. Нина просто живет, вернее — выживает. Взрослеет, получает новый опыт. Мальчики в школе обвиняют Нину в том, что у них на нее стоит, насильник-педофил в фотостудии внушает ей, что она сама плохая, гопники требуют, чтобы она села в их машину, важный клиент банка уверен, что все женщины продаются, вопрос только в цене. Бедная студентка работает танцовщицей в ночном клубе, потому что иначе не сможет себе позволить нормальную одежду, еду и косметику (в банке платят меньше). От ее парня Максима одни проблемы. А тут еще насильник в подъезде грабит и называет шлюхой (идейный, значит), и в полицию не пожалуешься, потому что стыдно… Время идет, Нина взрослеет, осознает себя, ей встречаются все более богатые и статусные насильники.

В книге нет нарочитой чернухи, мучительной рефлексии, навязчивого эротизма, драматизации ТРАВМЫ, истерик и заламывания рук. Почему? Ирина Левенталь — не Наталья Мещанинова, не Оксана Васякина и не Ли Ихань. «Такой опыт есть у каждой женщины», — констатирует авторка. Я с этим, пожалуй, не соглашусь. В моей жизни не было ни сомнительных подруг, ни насильников, ни разбогатевших бандюков, ни ночных клубов. То же самое я могу сказать о многих знакомых мне молодых женщинах. Эксплуататоры внушают героине книги, что такое бывает со всеми и она «сама этого хотела». Нет, не хотела. Она ПОЗВОЛЯЛА пользоваться собой, поскольку была бедна. В оправдание ей можно сказать, что у женщины в девяностые было мало возможностей взять инициативу в свои руки и начать самой делать деньги. Зато мужчины зарабатывали фантастические суммы и спускали их в ночных клубах, гладя ляжки жертв шовинизма. В общем, книга хорошо укладывается в концепции Андреа Дворкин и Бетти Фридан: в РФ девяностых существовала культура изнасилования, женщины были жертвами дикого капитализма.

Однако у обычных русских женщин нет квартир в центре Петербурга, богатых ухажеров, престижного образования, поездок за границу и ВОЗМОЖНОСТЕЙ. Они вполне независимы, им не нужны большие деньги, психологический дискомфорт, полиандрия и муж-абьюзер. О сексе обычные русские женщины редко говорят публично. Авторка мыслит скорее западными категориями. Ее героиня напоминает закрепощенных современниц Бетти Фридан, которые были вынуждены наводить порядок в трехэтажном особняке, изнурять себя бесконечным шопингом, страдать на курортах от отсутствия самореализации и нести бремя красоты.

Впечатление от книги у меня неоднозначное. Старшему поколению она может буквально открыть глаза на детскую и подростковую сексуальность (вот что, оказывается, вытворяют приличные девочки с зеркальцем, котом и фотоаппаратом, когда мамы нет дома). Молодежь вежливо посмеется и ответит Ирине, что лучше жить совсем без секса, потому что аниме и яойная манга это намного лучше, от них не бывает ЗППП и беременности, а терпеть все капризы и перемены настроения Другого в прекрасном мире будущего это «кринж» и «такое себе». Пьянки, ночные клубы и sunn-vynn для молодежи — прошлый век. То ли дело компьютерные игры, тусовки в дискорде и совместный просмотр кино.

Девушкам 21 века хорошо знакомы и достижения феминизма, и теория секса, и исследования телесности, но анонимность дороже. Это поколение инцелов. Они не могут найти партнеров даже в Тиндере. Девушки-подростки могут откровенно рассказывать о себе на форумах, но стыдятся показать обычные фото, где они полностью одеты. Ранним сексуальным опытом могут похвастаться в основном сорокалетние и тридцатилетние, зумеры получают его редко. Сознание зумеров это волшебный мир насилия и перверсий, многим из них сложно представить, что именно они могут заниматься именно этим с реальным человеком. Вероятно, назрела необходимость в книгах, возвращающих Нео в реальный мир из хентайной матрицы с някающими кошкодевочками и мишками-убийцами.

А может, и нет такой необходимости. В новых произведениях американок восхваляются женские коммуны и «бостонский брак», а также модный нынче «самобрак», вступая в который, человек клянется любить самого себя. И героиня этой книги ищет не мужчину, она ищет себя в этом неприветливом мире. Это ЕЕ секс, освобождение ее собственного сознания.

Реальность меняется, а вместе с ней меняется общество. Современные парни тоже не теряют времени даром, они все чаще интересуются друг другом, а не капризными «фемками». Возникают «мужские движения», парни всерьез говорят о том, как бороться с эксплуататорами в юбках. Настоящая любовь, как у Ромео и Джульетты, вспыхивает между ведущим инженером «Азовстали» и технологом подмосковного оборонного завода. И недалек тот час, когда начнут издаваться книги о мужской эмансипации. В конце концов, это нелепо — тратить свои кровные на манипуляции с телом Другого. Разнополый секс давно уже не требуется для размножения.