Евгений Алехин. «Девственность»

Рассказывая в «Девственности» об автобиографии Моби, Алёхин пишет: «перечень грехов стал важнее художественных деталей». Собственно, перечень грехов самого Алёхина (так как в его текстах всегда действует альтер эго автора) с незначительными вариациями становится важнее художественных деталей в каждой его книге.

Кажется, есть какой-то негласный консенсус: никто уже не удивляется, почему поклонники и поклонницы Евгения Алёхина читают и любят его книги. Наверное, это своего рода совместный акт искусства: один пишет о более-менее одном и том же (поел веганской еды, выпил, потрахался, реп, повторить), а другие читают о более-менее одном и том же (поел веганской еды, выпил, потрахался, реп, повторить). То есть перед нами какая-то массовая акция, наверное. Заявляющая, пожалуй, о бессмысленности жизни (а что, и правда). Или о чем-то еще, надо подумать. В «Девственности» Алёхин, признаю, двигается по траектории от грехов к попыткам искупления.

Мне нужна помощь, сам не мог оттолкнуться от дна. Решение я принял еще полгода назад, на реабилитации, но оно по-настоящему вызрело лишь сейчас. До этого всегда была фига в кармане. Я хочу жить трезво, без панических атак, без похмельной злости, без страха умереть от сердечного приступа, без этой беспорядочной е**и, без животного вдохновения.

Секс у Алёхина источник творческого вдохновения, возможность провести время, реализация стремления вернуться в материнскую утробу, как подмечает номинатор Кирилл Рябов. А еще секс у Алёхина просто секс (как и все остальное — веганская еда просто веганская еда, выпивка просто выпивка, реп просто реп). И довольно странно видеть вечные попытки по текстам Алёхина определить, хороший он или плохой любовник.

Совершенно точно для скептиков смысл прозы Алёхина не в том же, в чем для поклонников. Смысл, возможно, в том, чтобы увидеть, сколь мы мелочны, раз готовы тратить уйму времени на то, чтобы обсудить и по возможности осудить человека.

Но к сексу. Может сложиться впечатление, будто эта-то книга Алёхина как раз обойдется без траха — слово «девственность» же в названии. А вот и нет. Алёхин очарован новой идеей: он переизобретает понятие девственности. Он пытается переобустроить пространство между двумя точками — первой и последней женщинами, причем в сравнении с первой остальные как будто теряют малейшую ценность (хотя некоторые эпизоды этому тезису могут противоречить).

Рутинное описание последней интрижки и будет тем развернутым биноклем, в котором дальняя первая любовь будет увидена максимально четко. Чтобы не сбивать себя и читателя с толку, естественно, рассказчик обязуется сохранять пост, пока текст не будет дописан. Чтобы не разрывать форму, не калечить тело и не вводить новые данные. Таким образом, на ближайшие полтора месяца наше исследование обретает подобие стерильной лаборатории, в которой не существует пошлого сегодня, есть только вдохновляющее вчера.

Алёхин решает, что девственности он и не лишался. И постоянно вспоминая своих женщин разных эпох, он пытается понять, что должно произойти с мужчиной (если точнее, «с мужиком»), чтобы перейти в новый статус. Парадоксально, что, несмотря на тезис о наличии девственности, Алёхин полагает, что та «снова проникла в него вместе с книгой» (той самой, что он пишет). Так не лишался или снова проникла?

Секрет девственности — и «Девственности» — оказался весьма интересен. Оказывается, по Алёхину, «мужчина перестает быть девственником лишь тогда, когда от него беременеет женщина».

Когда я допил сидр и купил себе маленький бутылек егермейстера, встал в каком-то дворике и быстро выпил, — эта мудрость раскрылась мне. Я смотрел на обоссанную стену, вдыхал подмерзший гнилой запах Петербурга, когда допетрил, что я все еще девственник. Мужчина перестает быть девственником только тогда, когда от него беременеет женщина.

Впрочем, перестану ерничать, красивая идея (если бы я была консервативна и сетовала на то, что современные мужчины выродились, склонны к инфантильности и патологически несамостоятельны — о, я бы аплодировала этой теории, она бы все объясняла).

Пусть у меня был вагинальный контакт с трехзначным числом девок, но это была простая дрочка вне зависимости от того, использовал я гондон или нет (как правило — нет). Может быть, я созрею позже, может быть, я еще подросток. Поскольку моя жизнь будет длиться как минимум 204 года, вполне может статься, что мои сперматозоиды ведут себя как подростковые, как будто половое созревание еще не произошло. Этого умения, оплодотворять, у меня еще нет.

Нельзя игнорировать то, что добрую половину книги Алёхин подозревает себя в том, что хочет, чтобы у него родился ребенок, а еще посвящает читателя в свои медицинские проблемы, отчего алёхинская теория девственности начинает звучать едва ли не трагично.

Но закончить хочется другим тезисом. Девственность переоценена. Как и, например, мясо и молоко.

Сергей Авилов «Капибару любят все»

Странно, что первый роман по списку, да еще с таким названием — «Капибару любят все» — я умудрилась пропустить. Дело именно в названии, с детства запомнилась подпись к фото — крупный, головастый зверь, типа бобра, сидя в болотце, меланхолично таращился глазками и, кажется, что-то хрупал. Подпись гласила: «Капибара любит бананы, свободу и грязь», откуда это — сразу не упомню, в доме было полно книг про путешествия. О, вот, это из Аркадия Фидлера — «Рыбы поют в Укаяле».

Не суть. Суть в том, что, оказывается, название книги — некий код внутреннего мира героя, тайный семейный пароль. Тоже изначально коммент к картинке из инета про эту чудную зверюшку.

Надо ж, как совпало, а я в детстве — к месту или нет — при словах «свобода» или «бананы» тут же вставляла про свою капибару.

Посягательство на мой детский тотем — табу, ладно, шучу.

Но, открыв книгу, — засомневалась, ах, опять это про кризис 40-летних мужиков, скучающих, вечно начинающих и не кончающих писателей — постылая жизнь, жена обрыдлая, отчуждение взрослого сына, и никаких капибар в радиусе ста ближайших страниц. Не, я — лучше «в пампасы», на берега Укаяле, к моей капибаре.

Но, мужественно преодолев первые страницы, затянутая нехитрой, неспешной манерой письма, оказалась совершенно в другой реальности.

Автофикшен ли это (не важно), но, видимо, не без автобиографической подкладки, текст, в своей лучшей «северной» части с элементами «сурового романтизма», вдруг включил во мне некий внутренний проектор, и я увидела кино.

Это редкое ощущение, когда читаешь уже тридцать пятый по счету роман из лонг-листа и уже не испытываешь трепета открытия, а мучаешься литературой. Все чаще видишь недостатки: клише, логические неувязки, банальности, скучаешь там, где автор предполагал развлечь или насмешить, или дивишься мелочной озлобленности философа на мир.

Ляпов и тут хватает, и начало, прямо скажем, занудновато, и штампов автор не избежал, типа «шапок сирени», «бородатых времен», и заезженных речевых оборотов («Ольховский с тоской думал о том, что у него вообще нет списка приоритетов»), и вялых афоризмов тоже: «Жена – это уже не рядом, это уже почти что он сам».

Но это преодолимо, куда важнее авторское умение смонтировать незамысловатый сюжет как фильм, запараллелив два путешествия на Север, в поселок Вьюжный, с разницей в семь лет. Одно, в прошлом, с 12-летним сыном, второе — в наши дни — с 19-летней проституткой Ликой.

Путешествие с Ликой — это и реванш героя, и одновременно бегство от самого себя нынешнего в прошлое и в будущее одновременно. Путешествие с сыном — грустное прощание обоих со временем детства, когда отец и ребенок — центры мироздания друг для друга.

Возмужавший сын, приведя в дом прекрасную Настю, спровоцировал отца на гормональный бунт против скукоживающей привычности серого бытия. Заставил папу сначала глотать гумбертовы слюни, а затем и вовсе почувствовать себя лишним, старым, промахнувшимся мимо жизни Акеллой. Но Настя и пробудила в нем дремлющее или утерянное чувство свободы и молодости.

Сергей Ольховский вполне самодостаточен, с каким-то высшим, слегка ленив, слегка избалован хорошо зарабатывающей, понятливой женой, но и не безрук — старую дачу привел в порядок, сам баню справил. Не без художественной жилки — расписывает, и выгодно, солдатиков (потеряв работу верстальщика), пописывает прозу, и уже не в стол.

Да, еще почти не пьет, курить давно бросил. С таксой Фросей гуляет, Форд-фокус жене уступил. Из «недостатков» — только стыдливые вылазки в соседний бордель.

И все бы ничего в жизни Сергея, укатанной, как зимник, если б не его, тщательно скрываемая от всех (родным он даже кажется немного букой, но ведь он писатель, у них должны быть причуды) рефлексия, доходящая до болезненности чувствительность. Он и сам ее стесняется, скрывает, не к лицу это зрелому мужчине. «Полнота жизни сузилась до размеров квартиры или дачи. И здесь и там даже одиночество было неполноценным».

Долго подавляемая, ненужная уже ни жене, ни взрослому сыну, сентиментальность внезапно прорывается при встрече с новенькой девочкой из борделя Виолой-Ликой. Это не влюбленность, а, скорее, дзен-чувство. Некое озарение, побуждающее на поступок, что-то, что должно изменить его самого. Он хочет с ней попробовать стать тем, каким он сам себя чувствует: немного ребенком, немного отцом. И внезапно (у них только что был жесткий секс, «как изнасиловал» — ох уж эта Настя!) даже для самого себя, предлагает едва знакомой шлюшке отправиться с ним на Север — где киты, тюлени и белые медведи. Где он был семь лет назад с сыном, он, вообще, с юности, с практики в институте, любит Север.

Идея дважды войти в одну и ту же реку изначально сомнительна. Но он уверен или уверяет себя, что, если не выйдет — а что могло бы выйти? — то это будет просто поездкой, отпуском, отдыхом — от клиентов для нее (вряд ли он думает о ее спасении) и творческим и сексуальным для него.

Север вышел у Авилова очень выразительным. Дорога туда по старинке, в плацкартном, с остановками на полустанках, мерцание сигарет, кипяток из «титана», Мурманск в полуночном солнце и визгливом крике чаек, тогда и сейчас неизменный советский суровый, но родной неуют. Поселок Вьюжный уныл, но по-своему мил, как берлога мужиков-романтиков. Сопки с июньским снегом, снежинки цветов в лишайнике.

Баренцево море, пустынные пляжи с белоснежными черепами трески и пустыми панцирями крабов — лаконично и совершенно в скудной красоте. Тут простота стиля – описывать, как оно есть — работает на образ. Текст как бы развивается сам собой, и ты видишь кино. Это не Попогребский («Как я провел этим летом») с всплесками северного одиночества, граничащими с безумием, но что-то зреет в воздухе тревожное.

Современная сюжетная линия перекликается с прошлой. Там лишь предчувствие чего-то, здесь уже саспенс, почти сравнимый с «Приключением» Антониони. Только компания тут совсем не аристократическая, а смурные, нажратые водкой мужики. Здесь тоже пропадает женщина из приезжих, и поиски вялые, в тундре и на берегу северного моря люди, да даже и хаски, иногда бесследно исчезают. С похмелья наши герои находят труп.

Это никак не детективная история, а исключительно экзистенциальная драма. Герой, оказываясь вовсе не героем, переживает ожидаемый катарсис, после которого остается только тоскливое чувство жалости к себе. И к прошлому, которое не вернешь повторным путешествием.

P.S.

А, все-таки, можно войти в одну воду дважды, если это не река, а озеро. Кстати, не Осиновское ли? Знакомая магия воды.

Донжуан с острова Русский

Писание в столбик и рифму формально является стихотворчеством, однако далеко не всегда — поэзией. Текст, написанный по правилам художественной прозы, не обязательно обладает художественной ценностью. У романа Евгения Алехина эта ценность, скорей, отрицательная, чем нулевая. Рассказчик признается, что мерзость всегда была его неотъемлемой частью и именно эту часть предлагает читающей публике.

Тем не менее, тексту «Девственности» не откажешь в двух достоинствах. Первое: в нем почти сразу сообщается, какого рода история предлагается читательскому вниманию. Соответственно, читатель довольно быстро может определить для себя, нужно это ему или нет.

Фигура гипотетического читателя мне представляется смутной. Автор собирается рассказывать о своих женщинах — какую он где и как. По своему опыту могу сказать: сей жанр востребован среди солдат срочной службы. Возможно, также и среди заключённых мужеска рода. И предположительно — среди не изживших подростковые комплексы ботаников вроде персонажей сериала «Теория Большого взрыва».

Но и эта аудитория вряд ли останется довольна прочитанным: в «Девственности» нет ничего лирического, романтического и, что ещё в данном случае важнее, эротического — материала для сублимации Евгений Алехин не предоставляет. Не считать же таковым, к примеру, вспоминание, как в семь лет он предложил матери не стесняться переодеваться перед ним и после этого пялился на её грудь.

Или вот:

«…как только я нащупал клитор, действительно принялся шептать ему: ты — говнючок.

— Тс-с, — сказала Элеонора.

Я проработал очень долго, эрекция у меня так и не случилась, но я кончил в трусы, без всякого удовольствия».

Или сценка в аэропорту: героя встречает девушка Вероника, и между ними происходит такой шутливый разговор:

— Извини, извини, извини, что опоздала, не пизди меня!

— Соси тогда.

— После перелета прямо? У тебя там грибок завелся.

Мы обнялись.

— Не бойся, я помыл, пока тебя ждал. Искупал в раковине туалета.

— Ой, всё будет, отъедем только. Ты такой милый, такой чистоплотный.

— Только старый.

— Да, такой старик.

Мы поехали в поселок Рыбачий. Перед тем, как нырять со скал, расстелили полотенце и поеблись прямо на утесе.

Второе достоинство романа: он очень короткий — сто пятьдесят с небольшим страниц. Рассказчик заранее упрощает себе задачу: ссылаясь «межполовую деменцию» (?!), он — большое облегчение для рецензента — повествует не о всей сотне своих подружек, а лишь о некоторых, числом менее десятка.

Еще герой по ходу хаотичных действий произведения много пьет, употребляет наркотиков и рассуждает о литературе:

«Для меня поэзия — жизнь, чувство, ключ. А проза типа как инструкция. Необходимая документация, чтобы выжить. Но они друг без друга никак, никуда. Вообще считаю, что настоящий роман может написать только поэт, а если человек не поэт, он пишет беллетристику. Романист — это же само по себе хуйня какая-то. Если бог репа не слышит автора, то выходит мазня тупая».

Читаешь такое и думаешь: уж сколько их было — генри миллеров, чаков полаников, джеков керуаков, мишелей уэльбеков отечественного извода! Каждый думал, что его-то образ жизни без комплексов и глубина взгляда на мир не может не поразить — что он-то наделает шороху, повергнет в шок. И где их дерзновенные творения? Пшикнули и исчезли — никто и не вспомнит. Роман «Девственность» в их ряду — дежавю в пятой степени.

Разумеется, прозу Евгения Алехина можно назвать явлением контркультуры. Но мерзость, как её ни назови, мерзостью и остается. Публиковать ее в виде книги да еще и выдвигать на премию «Национальный бестселлер» — преумножение мерзости.

Что обидно: автор совсем не бездарен. К герою романа по ходу чтения порой просыпается сочувствие — например, когда узнаешь, что он рано потерял мать. Но далее происходит нечто (и не один раз), отчего возникает мысль: «Да этот парень просто стремится быть извращенцем — ну, его!»

Но что внушает оптимизм: автор собирается жить минимум до 204 лет, а значит у него еще всё впереди. Не исключено, что, когда ему стукнет под восемьдесят, он поймет, что писать так, как написана «Девственность» — совсем не круто.

Евгений Алехин. «Девственность»

«Не можешь — не спеши», — сказал автору то ли океан, то ли «бог репа», вот он и спешит отжечь жизнь, намеченную на 200 с чем-то лет вперед.

Наверное, «Девственность» Алехина — самый короткий текст в длинном списке Нацбеста. Что ж, так и период девственности в биологическом времени человека обычно не долог, но у нашего лирического героя он еще длится. В наше время это редкость, трудно сказать — хорошо это или плохо, полезно или вредно для девственника и его окружения, но, судя по книге, когда как.

Нет, из автофикшен-романа мы узнаем, что лирический герой пытается расстаться с девственностью давно, мечтает об этом с 12 лет, ныне ему в три раза больше и он многого достиг, на его романтическом счету более 200 девиц и дам, прекрасных и не очень, но он все равно остался ребенком, не столько в сексуальном отношении, сколько в мировосприятии в целом.

Все эти трахи, охи, ахи, алкоголь (как-то с ним тоже не очень складывается, перебрал и в «рехаб» под капельницу, не рановато?), творческие страдания (с рэпом дела обстоят получше, видимо, «бог репа» помогает), все вот это так трогательно рассказано, безыскусно, что кажется правдивым, ну какая ложь в устах ребенка. А ощущение от текста именно такое, что писал ее подросток. Хоть и селф-мэйд-тин со своим издательством, студией/лейблом, концертами, киносъмками.

За 150 страниц «Девственности» несколько наскучивает читать, как и кому герой присунул, куда кончил или нет, нам-то не пох ли?

Наверное, автору важно изживание травм и все такое. Не люблю вообще творчество посттравматиков, но здесь это все как-то перемешано с другими сиюминутными ощущениями мира, пазлами вселенной Алехина. То волны на берегу океана, его холодная глубина, то бар «Буковски» в Питере, то фотосессия египетских котов, то покраска стен в синь в домике на острове Русском, все это вперемешку с детскими воспоминаниями, не знаю, может, пазл и кривоват выходит, но, странным образом, процесс его собирания прямо на наших глазах автором не раздражает. Не мой тип героя, веганство мне претит, в рэпе я не бум-бум, а вот чем-то он мне близок… несовершенством в вечной погоне за совершенством, что ли, берет?

Автононфикшн

Совсем недавно в моём книжном окружении главной литературной проблемой считалась популярность жанра автофикшн. Ничего особенно выдающегося — литература становится более личной, сиюминутной, саморефлексирующей. Кто-то это принимает и начинает интересоваться. Кому-то это резко не нравится, как бывает не нравится людям всё новое. Бывает тяжело понять и принять перемены. Как не любят люди феминитивы, или любые другие изменения в любых других сферах.

Но мне кажется, ничего особо нового в жанре автофикшн нет. Это такой неореализм, который стал больше напоминать личный дневник и совсем отказался от визионерства. И слово фикшн в нём скорее лёгкая вуаль, чтобы оправдать излишнюю искренность.

Женя Алёхин пишет в жанре личного дневника уже много лет. Его лирический персонаж – это он сам, а его тексты – это всегда перечисление текущих событий, перемежающиеся с воспоминаниями о своей жизни. Это радикальное ни от кого не пытающееся стыдливо прикрыться акынство. Поэтому для Жени я придумала свой литературный поджанр — автононфикшн.

И хотелось бы иногда думать, что Женя что-то выдумывает, но уж слишком хорошо ты его знаешь. Скорее всего всё так и было. Добавляет правдоподобности то, что Женя решил раздать в этой книге всем сёстрам по серьгам, поэтому в тексте очень много продактплейсмента и отзывов о брендах.

Пожалуй, «Девственность» на данный момент – самая лучшая его книга. Вероятно, сыграли два фактора. Во-первых, Алёхин растёт как писатель. Всё-таки пишет он уже очень долго, практика играет свою роль. Во-вторых, он становится мудрее как личность, и его отношение и описание событий тоже теперь не выглядят совсем уж как происшествия с безумным отморозком. Нет, наш отморозок взрослеет, переосмысляет свои поступки и действия.

Нельзя сказать, что основная парадигма его отношения ко всему претерпела какие-то значительные метаморфозы. Увы нет, Женя по-прежнему объективирует всех встречающихся женщин, воспринимая их в качестве временного развлечения/заполнения пустого места рядом с собой.

Почему же Алёхин всё время размышляет о своей девственности?

Женя, хоть и строит из себя Дон Жуана, судя по тексту, – невнимательный любовник и лучше всего у него получается дрочить. Весь его секс не даёт ему никаких ответов и не содержит в себе каких-то итогов, которые он везде ищет. Алёхин всё время фиксирует и анализирует свои любовные неудачи, но и это не может принести ему ничего. Этот секс больше напоминает мастурбацию с живыми партнёршами. Какой же в нём может быть смысл?

И, конечно, по-прежнему Женя много пьёт, при этом пытаясь бросить и закодироваться в каждую минуту просветления.

«Мы с Шарм-эль-Шейхом ровесники, насколько я понял, может быть, и я так же выгляжу со стороны. Закрытый придурок, бесполезный, сухой, колючий, так и не нашедший своего стиля.»

Эта книга напоминает медитацию. Автор отстраняется и смотрит на эту вакханалию со стороны, не пытаясь оправдаться или осудить себя. И принимает то, кто он и где он.

Евгений Алёхин «Девственность»

У каждого из нас наверняка есть друзья с наполненной страстями жизнью и хорошо подвешенным, которые время от времени появляясь в ареале нашего обитания за несколько часов или дней болтовни умудряются рассказать миллион историй и себе и окружающих, поделиться страданиями и остроумными наблюдениями и, слегка подрасслабившись от нашего внимания и интереса, унестись к новым творческим и бытовым подвигам, оставив нас в состоянии радостного недоумения «о, как бывает-то!», уверенности в правильности собственного жизненного выбора «не так-то еще плохо я живу», а то и глубокого разочарования от собственной несвободы и отсутствия амбициозных планов и американских горок переживаний. Впрочем, и сами мы наверняка служим для кого-то таким вот учебно-психотерапевтическим примером.

В ХХ веке эта традиция из сугубо дружеского общения переместилась в литературу. Мы подсчитывали литры, выпитые Чарльзом Буковски, и гадали, удастся ли ему все-таки выбраться из почтового отделения; путешествовали по городам, запоям и газетам вместе с Сергеем Довлатовым; практически в режиме реального времени наблюдали взлёт и старение Эдуарда Лимонова… Конечно, многие писатели пишут автобиографическую прозу, но дотошное описание мыслей и эмоций, сквозные герои и повторяющиеся ситуации (причем, как в сюжетном, так и в рефлексивном плане) составляют, на мой взгляд, особенность этой литературы. Автор словно бы творит свою судьбу на наших глазах и не забывает об этом отчитаться.

Евгений Алёхин является продолжателем именно этой традиции – и, на сегодняшний день, в русской литературе самым интересным и, скажем так, доведшим до совершенства собственный метод описания окружающего мира, приключений своих души, разума и тела, особенно некоторых жизненно и творчески важных органов.

Читателю, знакомому с творчеством Алёхина, «Девственность» в концептуальном плане не принесет ничего нового. Перед нами все тот же Жека (Евген, Жука и т.д), мечущийся между желанием жить правильно и тем, что у него получается в реальности. Представления о «правильном», которые Алёхин заново выдумывает для своего героя в каждом из своих романов, как всегда, терпят крах, поскольку слишком уж автор требователен и не дает спуску ни себе, ни своему герою, с которым сливается почти до неразличимого. Реальные медицинские диагнозы и распорядок дня переплетаются с творческими и деловыми достижениями, воспоминания детства и юности смешиваются с реальностью сегодняшнего дня. «Девственность», как и другие романы Алёхина, имеет достаточно строгий таймлайн – события и пояснения к ним записываются едва ли не с дневниковой точностью. Впрочем, на эту особенность своей прозы обращает внимание и сам автор: «… я пишу календари. Моя цель прибить к стене какой-то момент, какой-то день, какую-то тему и часть жизни. Может быть, текущее ощущение. Чтобы из жизни можно было извлечь каплю смысла. А иначе, если я это не сделаю, смысла совсем не будет».

Да что же в этом во всем интересного? Записывать каждый день – это и я могу, скажет иной читатель/писатель-скептик. И будет неправ. На самом деле, творческий метод, выбранный Алёхиным, совсем не прост и требует от автора, с одной стороны, предельной искренности, растворения себя в ткани текста; с другой – умения видеть те детали, которые позволяют превращать любое событие (очередь в пункте доставки, разговор со стюардессой в самолете, пьяный секс с бывшей женой и т.д) в метафору собственного, да и общечеловеческого бытия. А умение автора строить композицию превращает в общем-то обычные эпизоды жизни в увлекательный рассказ.

Досадно только, что «Девственность» получилась у Алёхина очень грустной:

«Думаю, у меня начинается что-то вроде любовной деменции, межполовая слепота. Когда ты объездил страну несколько раз, подписывал книги, фотографировался, целовался с людьми, проводил время с сотней девчонок, все они в какой-то момент уже утратили важность, индивидуальность. У меня закончились ярлыки».

Но несмотря на элегический тон этого романа, мы понимаем, что хотя, по собственному признанию, девственности Алёхин пока не лишился, он, по крайней мере, повзрослел и готов к новым творческим открытиям. Я лично буду ждать его новых историй.

Евгений Алехин «Девственность»

Похоже, в этом сезоне состоится матч за звание чемпиона России по сексу. И главная его партия — нет, не Бренер против Павленского, а Левенталь против Алехина.

Писатель Евгений Алехин известен своими нетрадиционными отношениями с едой. Он «из этих». Веган. В книге «Девственность» он постоянно клеймит мясоедов, продвигает кокосовое масло, тофу, авокадо и прочий ЗОЖ. Поэтому для рецензии я запасся хорошим вчерашним круассаном с испанской мраморной колбасой и сыром «Хохланд». Еще мне нужно было определиться с терминологией. Поскольку для нормального автора нет большего оскорбления, чем замена обсценной лексики на «фигню», «пенис», «вагину» и «блины», я буду использовать слово «нувыпонели». Также я буду называть лирического героя Алехина автором, т. к. разница между ними практически отсутствует.

У прозы Алехина есть одно неоспоримое достоинство. Ее можно читать. «Тоже мне, достоинство», — подумаете вы. Поверьте, это не так мало. Вы поймете это, продираясь сквозь завалы вторичных романов и чернушных рассказов, сквозь кучи тампонов, наваленных фем-активистками, и кучи благоглупостей, наваленных людьми со светлыми лицами. Сквозь толпы Молодых Талантливых Авторов и зрелых непризнанных гениев. Короче, откроете «Трещину» Ивика — оцените гений Алехина. Что самое смешное, героя «Трещины» тоже зовут Евгений и он пишет стихи в меру своих способностей. Такое ощущение, что у книг этого сезона есть двойники в злой параллельной вселенной.

Алехин в этой книге говорит, что литература для него — «фиксация момента». Я бы возразил: фиксация момента – это лирика, а проза предполагает фиксацию СОБЫТИЯ. Моментов в книге много, но сцен, которые бы меня зацепили, не нашлось. Начало отражает кризис сознания писателя: «Думаю, у меня начинается что-то вроде любовной деменции, межполовая слепота. Когда ты объездил страну несколько раз, подписывал книги, фотографировался, целовался с людьми, проводил время с сотней девчонок, все они в какой-то момент уже утратили важность, индивидуальность. У меня закончились ярлыки. Плохо ли это? Но само творчество не ушло. Оно все еще со мной, и страсть к нему сейчас на пике. Последние два года бог репа дает ответную силу. Надеюсь, что это так, что это мне не кажется».

Мне проблема видится отнюдь не в этом. Алехин, как и Триер, и многие другие, полагает, что основная движущая сила искусства это либидо. Нет, драйв это не секс, драйв это когда ты сел и поехал, и можешь все — производственный роман, героический эпос, записки у изголовья, войну и мир, да так, чтоб все нувыпонели и не могли оторваться, а потом прочитали еще два раза. Очень скучно было бы в мире, где каждый пишет про sunn-vynn. Но у Алехина давно уже сформировавшийся круг поклонников, которым нравится читать, как автор нувыпонели. Сменить тему он не может. И сексплуатейшн продолжается:

«Я рассказал девчонке, что режиссер Кевин Смит не так давно стал веганом, показал его инстаграм, порекомендовал подписаться. Вот какой он сейчас худенький. Надеялся, что все-таки и она, молоденькая, приобщится к его гению, полюбит одну из значительнейших фигур для моего поколения. На том мы закончили день. Но ночью девчонка разбудила меня, крепко взяв за нувыпонели. Какое-то время я не мог понять, снится это или нет, и она взяла в рот, а мне все еще не хотелось переступать через границу грез. Секс был работой, которая ждала меня».

Автор уверен, что его выскребли подчистую женщины-абьюзеры. Чтобы найти что-то важное, он решает мысленно вернуться к временам своей невинности и вспоминает свою первую девушку, Элеонору, а также каких-то других девушек, которые с ним пили и с которыми у него был секс. Автор пытается бросить пить. Сравнивает себя то ли с Уэльбеком, то ли с Бегбедером. Пьянки, секс, пьянки, секс, размышления о литературе, пьянки, секс. Отели располагают к сексу. Редкие просветления наступают, когда рассказчик занят чем-то еще — готовится к съемкам, гуляет, пытается разбить электронную книгу о каменный постамент, вспоминает несчастный случай с мотоциклом и гибель друга. Левенталь имеет цель и завершенный роман, а бесконечный роман Алехина закончится вместе с ним.

«Литература опыта» — как курение или алкоголизм. Пытаешься завязать и снова упираешься в «литературу опыта». Возникает стойкое ощущение, что Алехин делится с тобой своими бабами и бухлом. Нет, спасибо, Евгений, ваши бабы мне не нужны, я лучше в другом номере посмотрю картинки с трапами и фурриками. К тому же, я не пью. Точнее, могу пить, а могу и не пить.

Может, у Алехина эта его «любовная деменция», а у критиков есть какая-нибудь «критическая депрессия»? Может, с возрастом проза в стиле битников сильно приедается. Или настроение у автора было не то. Или все дело в том, что он веган, а веганская нямка уж больно невкусная. У меня сегодня на ужин кокосовый удон-карри с курицей на кокосовом масле. Это я так, на всякий случай. Я опасен.

Перманентная девственность Евгения Алехина

Быть в России «творческим человеком» — тяжелый труд. Особенно, если нет под тобой опоры в виде работы, семьи или больших денег. У Евгения Алехина нет. И потому он по жизни «человек летящий», перемещающийся между городами, гостиницами, сомнительными флэтами; между водкой, травой, стихами и вагинами. И все же он называет свою книжку «Девственность».

Для начала отмечу один огромный плюс: Алехин не считает себя писателем. Это убирает из его исповедальной мемуаристики «претензию на высокое». Он пишет как пишет. Пишет как помнит. Пишет как считает нужным. У него много разных интересов: музыка, кино, поэзия. Это цементирует текст «Девственности». И, на мой взгляд, эту книгу вполне можно поставить на полку между «Торжеством метафизики» Лимонова и автобиографией Джонни Роттена «Вход воспрещен».

Евгений Алехин далек от мысли произвести на читателя впечатление, как-то с ним задружить. Он прямо и метко бросает в нас свои чувства и мысли, откровения и надежды, негодование и романтику. Вообще, это особая стилистика — показать пренебрежение к читателю, специально его как бы и не показывая. Просто так получается. Да, я актер, музыкант, литератор. Да, у меня вот такая жизнь, такие девки, такое бухло, такая трезвость. Да, у меня свое издательство, и я могу свою жизнь издать. Кто-то против? Идите на whoй. Как-то так.

Что же узнаем мы из «Девственности» Евгения Алехина по существу?

Что он любит: режиссера Кевина Смита, писателя Александра Снегирева, раннего Уэльбэка, бухать, курить траву, не бухать, не курить траву, трогать девушек за холмик Венеры, выпирающий из-под блузки бюст директора школы (чуть за 40), воспоминания о друзьях детства и юности, издателя Михаила Котомина, эссе Льва Толстого «Что такое искусство?», трахаться в кустах и на утесах, солнечный Кузбасс, подтягиваться на турнике 12 раз.

Что он не любит: весь говнорок, включая группу «Би-2», поэта Бродского, режиссера Шьямалана, Карлоса Кастанеду вместе с доном Хуаном, жирных мужиков и их ухоженных баб, певца Кая Метова, тухлую морскую капусту, электронную регистрацию на авиарейсы, автомобиль Тойота Приус, халяву.

И многое другое, конечно.

Я же говорю: в России жизнь человека, который занимается (с точки зрения обывателя) не пойми чем — сложна, опасна, интересна, всегда балансирует на грани. Я и сам периодически объясняю заводчанам, инженерам, прочим труженикам, что такое писать книги и петь песни. Объяснения они слушают, но глаза их, зачастую, враждебно выкатываются.

Я это к чему: к сожалению, раздирающе-исповедальные сочинения вроде «Девственности» никогда не дойдут до массового читателя в нашей стране. Такие книги читаются в той же среде, в которой пишутся — режиссеры, писатели, алкоголики-интеллектуалы, буддисты-травокуры, поэты, акционисты, почитатели группы «Комитет охраны тепла», рокеры и рэперы. Ну и, конечно, их честные и лживые давалки. Алехину на все это болт положить. И это его главный козырь. Это его печать.

Основной вывод, который я сделал после прочтения «Девственности», таков: все, что описано в книге — это не догма, не точка, но запятая. Все пережитое Евгений Алехин, конечно, любит и хранит в памяти, но он открыт любому новому опыту. Именно в этом смысле он девственен — каждый раз заново девственен. Это хорошее и редкое качество — не засахариться, как лежалый мед, не закостенеть, не засохнуть под солнцем воспоминаний, а быть готовым к новому, доселе неизведанному.

АЛЁХИН, ШПЕНГЛЕР И МЕТАМОДЕРНИЗМ, КОТОРОГО НЕ СУЩЕСТВУЕТ

Евгений Алёхин широко известен в узких кругах. Даже в нескольких узких кругах. Как музыкант, читающий рэп или что-то вроде («Макулатура», «Ночные грузчики» и пр.). Как писатель (премия «Дебют», контркультурные книжки). Как издатель («ИЛ-music» — кстати, одно из прелюбопытнейших издательств!). Как актёр и режиссёр (насколько могу судить, самый заметный фильм с участием Алёхина, помимо рэперских документалок, — «Чёрная вода» Романа Каримова).

Беда только в том, что всё, за что бы ни брался Алёхин, с одной стороны, заранее контркультурно и маргинально (в этом, правда, есть особый шик), а с другой стороны, делается по ранее созданным образцам. То есть он ничего толком придумать не может. Ну, хорошо: “ничего” — может быть, громко сказано, я весь корпус его текстов и всю аудиотеку не изучал, но то, что попадалось на глаза и в уши — вызывало молниеносные ассоциации с кем-либо.

«Макулатура» — это в плане музыки Dolphin на минималках, а в плане текстов — Лёха Никонов (у человека, погружённого в музыкальный мир, возникнет ещё больше ассоциаций). Проза — здравствуй, оранжевая серия «Ультра.Культуры» плюс Эдуард Лимонов. Издательскую деятельность и киноиндустрию оставим — это два отдельных разговора. Меня интересует производство текстов.

Следование ранее созданным образцам — это в принципе не так уж и плохо. У человека есть определённый вкус и он его блюдёт. Пишет качественно — что уже хорошо. На всё это находится своя аудитория — блеск! Но как-то всерьёз говорить об Алёхине — трудно.

Вот новая повесть (или роман) — «Девственность». Наверное, автобиографическая. Автор ставит перед собой задачу разобраться с вопросом о мужской девственности: когда она заканчивается? В тот ли момент, когда происходит первый секс? Делает ли это мальчика мужчиной? Или дело в чём-то другом?

Своего героя, которого зовут также, как автора, и который занимается тем же, чем автор, Алёхин отправляет под Владивосток на остров Русский. Он собирается написать повесть или роман (ну, собственно, который мы и читаем), а заодно вспоминает о своих сексуальных похождениях.

Что может быть скучнее, чем чужой секс? А во многих случаях — неудачный или отвратительный секс? А я скажу что — только описание этого в литературе.

Секс вообще одна из тех тем, что мало кому удаются. И чтобы решиться поставить её во главу угла, надо быть либо отчаянно смелым, либо безумцем. Думается, Алёхин относится сразу и к первой, и ко второй категориям.

Вот первый секс и теоретические лишение девственности главного героя: студенческая тусовка на улице, первый курс, коньяк и сок, скамейка, девочки; одна из девочек кладёт на него глаз — и вот они уже оказываются в кустах; он не знает куда тыкаться, она боится без презерватива и просит его раздобыть защиту; он потыкавшись, надевает штаны и уходит вместе с подругой на поиски. Вот и всё.

Подобных сцен — с избытком. Но приведу одну из первых —дальневосточную:

«Секс был работой, которая ждала меня. Неужели это все: три ночи желание было, но на четвертую фитилек погас? Открыл глаза, приучился видеть во тьме и сконцентрировался на черном секси-лифчике. Запустил в него руки, закинул ноги девчонки себе на плечи, двигался в ней плавно, до упора, останавливаясь в финальной точке, как бы треть секунды раздумывая. Менял ритм и одновременно пытался вспомнить сон, который не досмотрел».

Здесь прекрасен и фитилёк, и секси-шмекси-лифчик (боже, неужели кто-то ещё так говорит?), и треть секунды на раздумывание.

И ладно бы было весело или драйвово, но у Алёхина ничего не получается. Его герой курит шмаль на берегу Японского моря вместе с водителем-чеченцем, блюёт от запаха морской капусты, пропагандирует вегетарианство, матерится, качается, подтягивается и пьёт — всё, как мы любим. А КПД от всего этого близится к нулю.

Подобная литература, направленная автором на познание самого себя, отдающая одновременно нарциссизмом и самобичеванием, интересна только в том случае, если мы имеем дело с интересным человеком, который абсолютно архетипичен и несёт в себе национальную матрицу. Как это было с ранним Фредериком Бегбедером, олдовыми Чарльзом Буковски и Генри Миллером или наконец с Эдуардом Лимоновым. Последний в какой-то момент понял, что быть ещё одним гениальным русским поэтом или ещё одни гениальный русским прозаиком — мало, надо быть кем-то большим! И придумал для себя роль русского национального героя — и всю жизнь старался её исполнять.

А что Алёхин, при всём к нему уважении? Ну, крутой мужик, талантливый и трудолюбивый. Ну, альтернативщик. Ну, а дальше-то что? Мне нравится определение Захара Прилепина: «Чтобы писать под Лимонова, надо жить, как Лимонов». А с этим туговато. Вместо этого совсем маргинальный рэпчик:

Всё в порядке, всё в порядке, в четверг стишки прочитаю, устрою блядки,

Потом напишу моднейший роман, продам нашу боль по пятихатке,

И мечты о тебе растают, пошла ты нахуй, родной человек забыт тобой,

Да кто ты такая, ты, как и я, как и я, пассажир случайный…

Написал роман (или повесть?), продал, подал на Нацбест, ну а дальше что? Пассажир не то что бы случайный, но что он есть, что нет его.

Ну хорошо, не нравятся выше обозначенные параллели, давайте обратимся к Шпенглеру с его «Закатом Европы». Освальд Батькович уповает на то, что культура истончается и кончается, когда население перебирается из деревень в мегаполисы (в XXI веке эта ситуация только обострилась), культура становится массовой (остальная в Россиия сегодня вытеснена на периферию), культура не несёт в себе никакого мировоззрение (патриотизм разве можно назвать мировоззрением?) плюс война за мировое господство (салют, Украина!) и господство техники (no comments). Евгений Алёхина именно в этом контексте во многом контркультурен. И тут с ним можно только согласиться. Но где мировоззрение? Где же попытка навязать своё я, своё творчество, свою культуру истории?..

Мне кажется, сегодня выработать что-то новое — невозможно. Делать что-то на уровне — да. Выдумывают метамодернизм, который работает с инструментарием постмодернизма, но не на деконструкцию, а на созидание. Забавно, но опять-таки — всё это уже было.

Не так давно критик Андрей Рудалёв поднял в Фейсбуке вопрос о современных писателях: есть ли шанс, что кто-то из них останется в актуальной повестке спустя полвека, век и более? И это при том, что мы на данный момент имеем десятка два живых классиков и около сотни авторов, которые на полпути в живые классики. Беда в том, что попадание в историю, а вместе с ней и вечность, кажется, закончилось в ХХ веке. Кто успел там состояться, тот останется в веках. Кто начал работать в XXI веке — увы и ах. Повезёт лишь единицам.

Повезёт ли Евгению Алёхину? Не уверен, не уверен…

Надо, правда, отдать ему должное: в отличие от других книг длинного списка Нацбеста, эта не убаюкивала меня, особенно не раздражала и держала в тонусе.