Дмитрий Данилов. «Саша, привет!»

Роман поэта и успешного драматурга начинается так же, как «Процесс» Кафки: герой, однофамилец «Человека из Подольска», не совершив ничего уголовно-наказуемого, оказывается скоропалительно приговорен к смертной казни. Но смертная казнь в прекрасном новом мире тоже оказывается обставлена по-новому: осужденного помещают во вполне комфортную камеру-одиночку, да просто — комнату обычной гостиницы, где он может заниматься привычными делами: вести лекции по зуму, выкладывать посты в соцсети, заказывать всякие приятные мелочи в интернет-магазинах. Единственное неудобство — на ежедневную прогулку нужно идти по красной полосе под дулом автоматического пулемета. Который может сработать завтра, может через год, а может вообще никогда, и никто, включая тюремщиков, этого не знает. Как жить?! А как мы все живем? Дмитрий Данилов написал то ли антиутопию, то ли едкую сатиру на тотальную самоизоляцию, то ли ремейк рассказа Борхеса «Тайное чудо».

Михаил Визель — критик, Москва.

Рецензии

Олег Демидов

Зевотный Гуманизм Гуманизмович

У Данилова есть одна фишка — подробный и монотонный рассказ о малопримечательных вещах. Когда он только начинал, это было забавно: на уровне стихотворения или рассказа — замечательно, на уровне романа — зевотно. Со временем, когда появилось целое собрание стихов-портянок, стало хуже: их перестали читать. Пошли пьесы — и с большим успехом! — но, честно признаться, совершенно не понимаю их природу.

Когда Данилов начинал (я имею в виду сборник рассказов «Чёрный и зелёный», изданный в 2010-м году), это было любопытно. Но по мере того, как автор насиловал найденный приём, становилось не то что скучно, а безразлично. Есть человек, который со стороны наблюдает пространство, реальность, человеческие отношения или, наконец, Вселенную. И вот наблюдает, наблюдает, наблюдает и будет, видимо, до конца жизнь наблюдать.

«Саша, привет!», как мне представляется, является попыткой автора уйти от привычного инструментария и набора тем.

Сюжет этой книги сводится к тому, что главный герой — Сергей Петрович — будучи женатым человеком, переспал со своей несовершеннолетней студенткой (он филолог и преподаёт в университете), а по новым законам будущего, совершеннолетие отодвигается к двадцати одному году. Его приговаривают к расстрелу. Только будущее насыщено Гуманистическим Гуманизмом Гуманизмовичем, поэтому расстрел будет произведён на Комбинате (в тюрьме), но в какой день и час — неизвестно. Расстреливать будет автоматический пулемёт по имени Саша (страшную процедуру пытаются гуманизировать!).

Такой вот абсурд.

Что делает Дмитрий Данилов?

С одной стороны, он как обычно разрывается между игрой в Николая Николаевича Дроздова (читать надо с интонациями учёного-зоолога: «Мы видим, как Серёжа идёт по пешеходной дорожке к дому, идёт по тротуару вдоль дома, подходит к подъезду») и отвлечённым философствованием по поводу и без повода (можно ли сказать: «Серёжа снимает обувь», — если он снимает только одну туфлю?).

С другой стороны, перед нами уже не бесконечный текст, написанный из ниоткуда в никуда, а киносценарий, маскирующийся под роман. Чистая большая прозаическая форма, прямо скажем, Данилову не удаётся; поэтому он решил таким образом схитрить. И в целом у него уже кое-что получилось.

Аглая Топорова уверяет, что перед нами даже не киносценарий, а поэма. Почему? Именно потому что писатель экспериментирует с формой и “… это модное качество, написанного год назад текста, говорит о его принадлежности к поэзии, куда больше других жанровых определений”. Ход мысли своеобразный, но имеет право на существование.

Главное же, что бросается в глаза, — все обращают внимание в первую очередь на форму. С содержанием труднее.

С третьей стороны, у Данилова выходят отдельные образы — где-то смешные, где-то страшные в своей стерильно-смертельной футуристической обыденности.

Данилов бежит проработки деталей и описаний. Ему не то что лень, это просто не входит в его литературную лабораторию. Поэтому выходит так, что читателю самому надо всё представлять и прорисовывать: «Серёжа совершает целый ряд судорожных движений, наверное, их не обязательно описывать подробно, можно просто представить человека, который отчаянно не хочет что-нибудь делать, и кричит, и сжимается в комок, и безнадёжно сопротивляется, всё это совершенно бесполезно и безнадёжно».

Этот нюанс позволяет затронуть две проблемы. Возможно, писатель делает “комикс-наоброт”: схематичный текст имеется, сюжет двигается, а всё остальное должен доработать читатель. А возможно, что у Данилова другой заскок — поднабрался от знакомых литературоведов — читатель должен не просто дорисовывать и допридумывать книгу, а стать соавтором (ещё одно модное веяние у нашей прогрессивной тусовки).

Но это уже я как критик пытаюсь найти во всём этом зевотном тексте что-то оригинальное хотя бы на уровне замысла и писательской стратегии.

Получилась мать главного героя, которая встречает сына, приговорённого к высшей мере: она не умеет выдавить из себя слова поддержки или вести себя подобающе обстоятельствам, поэтому она говорит с сыном о литературе. Узнаваемо, не правда ли? Ведь именно так выглядят наши светлоликие литераторы: восемь лет бомбили Донбасс, сжигали людей, резали детей, расстреливали стариков из всего, что может стрелять; а наши коллеги — кривили рожицы, сжимали губки в утиную жопку и заверяли: «Это всё, конечно, ужасно. Но мы же не об этом, мы о культуре, вот вышла книга Янигихары…»

Интеллигенты чёртовы…

С четвёртой стороны, Данилов выстраивает Гуманистический Гуманизм Гуманизмович и посмеивается над ним. Но всё это получается с какой-то фигой в кармане. Ему симпатичен и главный герой (ну переспал со студенткой — с кем не бывает? Не расстреливать же за это!), и его окружение (заведующий кафедрой не просто оставляет Серёжу работу, но и удваивает оклад!); и не симпатично всё остальное (всё равно это убийство, убийство, убийство! И издевательство над человеком! И вообще тут Хармс и Оруэлл зачали ребёнка!).

Кому-то эта книга покажется выдающейся. И как автор, давно сложившейся, но ещё неопремированный, он вполне может выйти в финал премии «Национальный бестселлер». А не получит эту премию, так точно возьмёт «Нос».

Но я честно признаюсь: не понимаю, почему все так (!) носятся с Даниловом. Существует целый культ его. Толстые журналы, премии, театры выстроились в очередь, чтобы первыми заполучить новый текст писателя. Хотя сам текст при этом третьестепенен. Даже по отношению к самому Данилову. И всё это положение донельзя удивительно.

Удивительно, но зевотно. Как и большая часть нашего литературного процесса.

Ольга Погодина-Кузмина

ДВЕРЬ В ПОТУСТОРОННЕЕ

Данилов — из тех авторов, которые остро чувствуют трансцендентное. Его литературный стиль строится на описании бытовых действий, простых движений, перемещений героев по улицам и городам. Поначалу это намеренное упрощение кажется голым приемом, очередным постмодернистским вывертом, за которым чаще всего скрывается смысловая пустота. Но Дмитрий Данилов совершает над словами какое-то необъяснимое колдовство, и они начинают мерцать обещанием каких-то важных неразгаданных тайн.

Внимательное, почти детское удивление каждой мелочи, из которой состоит этот мир, неожиданно создает в пространстве книги эхо, за которым слышится поступь рока, неотвратимость смерти, но и некое обещание, компас надежды. Это редкий дар быть на прямой связи с трансцендентным. Большинство пишущих имитируют, нагнетают в себе метафизическое, пытаясь зашаманить мироздание эмоциональным напором. У Данилова это получается при минимальных затратах, но тем сильнее эффект.

Можно было бы назвать этот феномен «поэтическое чувствование», но слово «поэзия» затерто настолько, что утратило свой первоначальный, сакральный смысл.

Таким людям живется непросто, и судьба писателя Данилова, на первый взгляд весьма успешная, на самом деле складывается скорее вопреки смыслам его высказывания. Потому что его тексты, прежде всего пьесы, чрезвычайно популярные на современной сцене, чаще всего пытаются использовать для политических спекуляций. Как жаловался некогда Вампилов, что его «Старшего сына» и другие тексты самовлюбленные режиссеры ставят как агитку против власти, против милиции, а получается — «против здравого смысла».

Вот и прозаическую книгу «Саша, привет!» Данилова наверняка многие читатели воспримут как некую кафкианскую, абсурдистскую сатиру на современное общество. Ведь мы так и не понимаем, в чем вина главного героя романа, живущего под надзором в ожидании смерти.

Структура антиутопии или притчи не должна нас вводить в заблуждение. Сюжет в этой книге является служебным, малозначимым конструктом. Главное — ритуальное, почти молитвенное проговаривание слов, которые как ключ приоткрывают дверь в потустороннее.

«Стоит, как идиот, на Красной площади, смотрит на всё вот это. Серёжа долго стоит на Красной площади и смотрит на неё, на сооружения, которые её окружают, — Кремлёвскую стену, Мавзолей, храм Василия Блаженного, ГУМ, Казанский собор, Исторический музей. Натурально, как дурак, как идиот, вращается вокруг своей оси, поворачивается, смотрит вокруг. Потом перестаёт вращаться и просто неподвижно смотрит на Спасскую башню. Это и правда самый красивый объект Красной площади. Серёжа смотрит, смотрит. Смотрит пристально. В какой-то момент Серёже начинает казаться, что вся площадь становится красной. Всё становится красным — и брусчатка, и собор Василия Блаженного, и люди на площади, на Красной площади, которая стала полностью красной. Серёжа смотрит на всё это, и ему, кажется, становится нехорошо. К Серёже моментально подходит полицейский. Здравствуйте, старший лейтенант Лебеденко, как вы себя чувствуете? Врача не нужно?

Нормально, да? Правда нормально? Ну смотрите. Давайте тогда идите вон туда, вон, видите, на Ильинке, есть скамеечки, вот идите туда, посидите. Если помощь нужна будет, обращайтесь».

И ты понимаешь, что тебе тоже очень нужна помощь. Но ты боишься обратиться — потому что чувствуешь, что можешь обратиться черт знает в кого.

Владимир Очеретный

Имитация литературы

Дмитрий Данилов написал антиутопию — рискованный поступок. Мало того, что современные писатели пекут их, как пироги, так ведь есть ещё могучие предшественники. Коллеги по Большому жюри уже отметили знакомство автора очередной антиутопии с романами Кафки и Набокова, «Процессом» и «Приглашением на казнь», соответственно. Мне же вспомнился рассказ Гашека «Спасён»: герою завтра предстоит взойти на виселицу, и в качестве гуманного шага ему предлагают выбрать блюда для последнего ужина по своему усмотрению. Еду доставляют из пражских ресторанов, одно оказывается несвежим — приговорённый получает сильнейшее отравление. Неделю-две врачи борются за его жизнь, и только после того, как он становится достаточно здоровым для петли, приговор приводят в действие. По прочтении романа «Саша, привет!» подумалось: Дмитрий Данилов почти наверняка расписал бы гашековскую историю страниц на 250-300. Наивный создатель Швейка уложился в 3-4.

Итак, смертная казнь. К ней приговорён преподаватель вуза Сергей Петрович за однократное прелюбодеяние со студенткой по обоюдному согласию. Изюминка ситуации: дата расстрела неизвестна. Сергея Петровича будут водить на прогулку, и однажды пулемёт, которого тюремные охранники свойски зовут Сашей, выдаст очередь. А пока смертнику позволяют даже дистанционно продолжать преподавание. Студенты интересуются, правда ли, что препод вещает из тюрьмы, правда ли, что он приговорён к высшей мере, ну и всё такое. Подобные же вопросы студенты задают его жене Светлане, тоже преподавательнице.

Любой художественный текст воспринимается в контексте уже ранее читанных. Я честно пытался посмотреть на роман Дмитрия Данилова глазами человека, ничего не слыхавшего ни о Кафке, ни о Набокове, ни о Гашеке, ни о Камю (по точному замечанию коллег, здесь есть и влияние «Постороннего»). И всё равно не смог впечатлиться. В каждой странице — описания идут или диалоги (диалогов очень много) — сплошное моралитэ. Подразумевается, что читатель должен вздрогнуть от абсурдности самой ситуации, возмутиться бестактности студентов, с тревогой посмотреть в будущее — не собираются ли и у нас ввести режим Общей Гуманизации? Даже фамилия у личного охранника Сергея Петровича не абы какая, а со значением — Калашников. И зовут Антон — чтобы было полное совпадением с аббревиатурой автомата (АК).

Михаил Хлебников

Та-та-та отвечал пулемёт

Рафинированный московский интеллектуал, старший преподаватель одного из столичных университетов, Сергей Петрович Фролов вступил в связь со студенткой. Обычное для кого-то дело заканчивается вынесением смертного приговора. За оскорбление общественной нравственности специалиста по советской литературе 20-30-х годов отправляют в спецкомбинат по исполнению приговоров. Осуждённые живут в комфортабельных условиях. В отдельных «трёхзвёздочных» номерах. Хорошо кормят. Есть интернет. Водят каждый день гулять в прекрасный парк. Во время следования на прогулку есть риск – получить очередь в спину из крупнокалиберного пулемёта. В какой день раздастся очередь – никто не знает: всё определяется слепым компьютерным жребием. Пулемёт называют Сашей. Он белый, почти праздничный. Речь у нас пойдёт о романе «Привет, Саша!» Дмитрия Данилова.

Если говорить о жанре, то перед нами уютная антиутопия. Хорошо написанная, разумно скромная по объёму. Когда я говорю «хорошо», то понимаю, что комплимент амбивалентный. Где-то рядом притаилось «гладко», а от него всего один шаг к «стёртости». Автор понимает угрозу. Роман как бы кинематографичный. Текст разбит на «эпизоды». Писатель зачастую обращается к читателю/зрителю, предлагая тому самому «досмотреть», «смонтировать» в сознании тот или иной эпизод. Есть повторы, которые должны задавать темп, наращивать напряжённость. Но для меня они так и остались повторами.

Помимо киношности, в романе много литературы. Отсылки прекрасно видны. Тут – «Процесс» Кафки. Это из «Постороннего» Камю. А вот и «Приглашение на казнь». Данилов щедрее классиков. Если к Мерсье в камеру приходит только один священник. То Сергея навещают сразу четыре представителя мировых религий. Широко представлены православие, иудаизм, ислам, буддизм. Все служители культа милые и симпатичные. Диалоги духовных пастырей с Сергеем также симпатичны и не вызывают отторжения. Это качество распространяется на всю книгу. Она не то чтобы притягивает – этого нет и быть не может по объективным причинам – но и не отталкивает. Даже в отношении того, что можно уклончиво назвать аллюзиями, на ум почему-то приходят слова «честная опрятная бедность». Стерильно, но в целом аккуратно написано. Да, можно придраться: «медленно бродят фигуры отрешённого вида». А зачем, ведь, в общем нормально. Водянисто, но всего лишь 248 страниц.

Сергею трудно сочувствовать – тут два слоя копирки над дощечкой, на которой схематичное, но узнаваемое изображение. Не скажу, чтобы сердце замирало: ответит ли Саша очередью на приветствие литературоведа-греховодника. Промолчит – нормально. Перережет – тоже терпимо. Света – жена Сергея – коллега мужа. И она специалист по русской литературе. Тут у автора опять что-то с фигурами: «Сгорбив красивую фигуру». Муж и жена матерятся. Не всегда, но концентрированно. Филологи – им можно. Ну, и ругань оживляет не слишком удачные монологи «с подтекстом». Из симпатичного отмечу сцены, когда Света общается с молодым писателем Виталием. Это смешно.

Я подозреваю, что симпатизанты Данилова будут стараться найти в романе «смыслы». Он удобен для подобных манипуляций, располагает возможностями. «Тема одиночества», «личность, растворённая в соцсетях», наконец «тотальное одиночество». И куда деться без «деонтологизации»? Тут замечательно ложатся две-три цитаты из Хайдеггера. Любые. В этом прелесть использования наследия немецкого философа.

Конечно, можно указать на авторское лукавство, иронию, или даже постиронию. «Несерьёзно о серьёзном». И это тоже прекрасно. Хороший писатель Данилов.

Аглая Топорова

Дмитрий Данилов «Саша, привет!»

Особенностью этого сезона является просто невероятное количество поэзии, причем как в виде частей сборников (Евгения Некрасова, Алина Витухновская), так и появление поэм, притворяющихся романом. (Про «Девочек…» Дарьи Серенко я уже писала, и это был эксперимент интересный, но не сказать, что лично меня восхитивший).

«Саша, привет!», конечно же, тоже является поэмой. Отличной поэмой, только замаскировавшейся совсем уж хитро: в роман, прикинувшийся киносценарием, или сценарий, прикинувшийся романом — дело вкуса: можно запутаться не хуже, чем в сетевых и телерепортажах новейшего времени. И это модное качество, написанного год назад текста, говорит о его принадлежности к поэзии, куда больше других жанровых определений. Поскольку поэту свойственно предвидеть будущее, что выдающийся поэт Дмитрий Данилов и демонстрирует нам в «Саше…».

И дело тут не в абсурде, отсылах к Кафке (этим не занимается сейчас только ленивый, и почти всегда с удручающим результатом), пьесам самого Данилова, а именно в предвидении той отмены прежней жизни, в которой мы оказались сегодня, и не важно, куда мы позвоним или напишем, но говорить с нами будут «как с пятном» («Я пытаюсь думать о тебе, позвонить тебе – и не получается. Думаешь и пытаешься позвонить какому-то пятну. — Пятну? Офигеть. Пятну. Ну мы вообще-то прожили с тобой…»).

Впрочем, дело тут не только в удивительной во всех смыслах актуальности «Саши…». Трагедия жизни, по Данилову, состоит в том, что зачастую не совершив в общем-то ничего ужасного, хотя содеянное и не всегда можно назвать хорошим, человек заходит за установленную кем-то посторонним абсурдную, но тоже имеющую право на существование границу дозволенного, и это меняет его отношения с тем, что ему близко и дорого, до степени приговора к расстрелу. А когда именно поганый Саша выстрелит, знать не дано никому. Да непонятно, кто должен устанавливать эту неведомую границу – посторонний или все-таки потусторонний.

P.S. Отдельно хочется поблагодарить всех писавших про «Сашу» за просто нечеловеческое количество спойлеров. Как-то даже неприлично лишать читателя удовольствия самому узнать, кто такой Саша, возникающий только на 84-й странице. Да и остальные, так сказать, подробности функционирования Комбината. Впрочем, все знают сюжет «Евгения Онегина» или, скажем, «Баллады Рэдингской тюрьмы», но читают их совсем не за это. Так что — см. выше.

Елена Васильева

Дмитрий Данилов «Саша, привет!»

В романе Дмитрия Данилова «Саша, привет!» сошлись два даниловских амплуа: писателя и драматурга. В своей предыдущей прозе Данилов занимался дотошной фиксацией происходящего вокруг героя, отмечал мельчайшие детали быта, и, погружаясь в бездонную бочку регулярности и скучности человеческого существования, позволял человеку быть просто человеком, равным самому себе. Это была автоматическая проза, работа с тем временем, большую часть которого мы даже и не замечаем, что делаем — просто живем, и всего-то.

В пьесах Данилов описывал героев, попавших в абсурдные ситуации: то полицейские не хотят отпускать задержанного, пока он им не расскажет историю Подольска, то курьеры не отдают посылку, пока не поговорят по душам. В этих сюжетах внешняя система захватывала маленького человека и не собиралась освобождать.

И вот если соединить дотошность к быту, плюс безэмоциональность, плюс абсурд и противопоставление условной «системы» и человека, получится роман «Саша, привет!». Некоторые автоматические действия героя тут повторяются дословно и постранично, а диалоги, как в драматургии, растягиваются надолго. И все еще припечатывается сравнением этого текста с кино, ремарками в круглых и квадратных скобках: «[В этом месте нам нужно представить, что это не роман, а киносценарий, есть сценарист, режиссёр, продюсер, и они решают, есть ли в этой сцене близость героев или нет.]». «Саша, привет!» может восприниматься и как сухой, как будто недописанный роман, и как развернутая пьеса, и как набросок киносценария. А это, в свою очередь, может восприниматься и как баг, и как фича.

Действие разворачивается в недалеком будущем. В это время в России за экономические преступления и преступления против нравственности полагается смертная казнь (за остальные не полагается). Всех, кого суд признал виновными, отправляют на особый Комбинат. Там преступники живут в камерах, которые больше похожи на номера в трехзвездочных отелях, живут чем-то наподобие обычной жизни (им нельзя выходить за пределы Комбината, но можно пользоваться соцсетями, заказывать продукты и вещи в интернете, общаться с родственниками, читать книги). Раз в день преступников выводят на прогулку, перед которой они должны пройти по белому коридору, в одном из концов которого под потолком закреплен пулемет. Это Саша. Саша расстреливает преступников, но никто не знает, когда придет его очередь. Может, почти сразу, а может, через полгода жизни на Комбинате, а может, человек спокойно доживет до старости и умрет естественной смертью.

Главного героя зовут Сережа. Он признан виновным в совершении преступления против нравственности: переспал с двадцатилетней девушкой (а совершеннолетие в будущем наступает в двадцать один год). И вот сначала Сережа прощается с близкими и напивается. А потом попадает на Комбинат, начинает вести оттуда блог, два раза сбегает и вообще подозревает Комбинат в том, что людей обманывают и никаких расстрелов нет.

— А… Антон, можно спросить? А при вас когда-нибудь расстреливали? Вы ведь вот нас, меня выводите.

— А вот этого, Сергей Петрович, я вам сказать не могу. Это государственная тайна. У нас тут порядки, конечно, либеральные, но не до такой степени, чтобы на вот такие вопросы отвечать. Вы уж простите.

Комбинат — это филиал потустороннего мира в мире живых. Люди, обитающие там, говорят о себе «мы тут уже все умерли», а те, кто остались за стеной, сравнивают общение с заключенными с общением с трупами — в общем, и не общение это вовсе. Получается, что не обязательно даже умирать, чтобы почувствовать себя умершим: социум и его внушаемость — страшная сила. А еще — и это в тексте проговаривается напрямую — вся жизнь и есть по сути хождение перед дулом пулемета с рандомизатором. Какая, в сущности, разница.

Так вот, единственное, что я вам могу предложить, это задуматься о том, что ваше положение ничем сущностно не отличается от положения всех людей. Вы не знаете, когда умрёте. Вам ведь сказано, что вы можете дожить до старости и умереть своей смертью. А можете умереть чуть раньше, но не своей. Та же ситуация у всех остальных людей. Они все могут дожить до старости, если повезёт, и умереть в старости, а могут внезапно умереть, не дожидаясь старости. Погибнуть в автокатастрофе, умереть от сердечного приступа (этому вообще любой возраст подвержен), инсульт, инфаркт, что угодно. Поэтому ваше положение в своей сущности ничем не отличается от положения всех людей.

Эта позиция, спускаемая Сереже сверху, — дзен-позиция. Сережа, нужно просто смириться и не рыпаться. Сережа, нужно просто понять, что смерть там и тут одинакова. И в этой точке соединяются Данилов-прозаик и Данилов-драматург. Данилов-прозаик любуется хаосом и не стремится его систематизировать и победить, он видит в нем гармонию. Данилов-драматург помещает героев в тесную систему и следит за тем, как они смогут из нее выбраться. Бунт не помогает. Справедливо ли это? О справедливости никто и не говорит. Имеем что имеем.

— Сергей… простите… а как вы считаете, ваш приговор справедлив?

— Даша, ну я не знаю… ну вы совсем, наверное, о****и?

А чем закончилась история? Да тоже, в целом, какая разница.

Кира Грозная

Дмитрий Данилов «Саша, привет!»

«Саша, привет» Дмитрия Данилова – это просто написанный, легко читающийся, но при этом сложный и глубокий роман о многих важных вещах. Например, о ценности (или ее отсутствии) нашей жизни и неотвратимости смерти; о бездушности государственной машины; о парадоксальности и условности таких понятий, как справедливость и гуманизм; об обреченности и пассивности жертвы судебной системы, а также реакции людей, близких к приговоренному человеку. И о многом другом.

Главный герой Сергей (филолог, преподаватель вуза) приговорен антиутопической «гуманной» судебной системой к смертной казни за преступление в сфере нравственности:

«…находясь… будучи… вступил в сексуальные взаимоотношения с лицом, не достигшим совершеннолетия… двадцати одного года… (…) на добровольной основе… без применения насилия… по предварительному сговору… с согласия потерпевшей… свою вину признал… показал, что… показала, что… вину обвиняемого не признала… по месту работы характеризуется положительно… по месту жительства характеризуется положительно… не имел… нет… нет… рассмотрено ходатайство потерпевшей… ходатайство потерпевшей отклонено…»

Начинается бюрократический процесс: оформление документов («Кто на смертную? Вы? Заходите»), инструктаж, заселение на Комбинат, где и состоится казнь – внезапный расстрел из пулемета на одной из прогулок. Главный герой не будет убит незамедлительно: он, как и любой из нас, может прожить еще долго, и, как и все, не знает своего часа.

Взаимоотношения с близкими показывают их эмоции: растерянность от осознания невозможности помочь, раздражение, выливающееся на героя, ярость от неизбежности происходящего с ним.

— Мама, ты, конечно, прости, пожалуйста. Но, знаешь, меня скоро расстреляют.

— А ты бы с девками, какими попало, не путался, тебя бы и не расстреливали.

Хочется спросить: это действительно антиутопия? Слишком уж мама героя напоминает нормальную типовую маму. Мою, например.

И это вовсе не «преступное (для родителя) равнодушие» к судьбе своего ребенка – это броня самозащиты: нет-нет, не рассказывай мне этого, я не хочу ничего знать о твоих личных проблемах, у меня повышенное давление, где мой валидол… Это обычное поведение многих пожилых мам.

С той лишь разницей, что мы живем в обществе, в котором не казнят за «преступление», совершенное героем.

— Алё, мам, привет.

— А-а-а-а-а-а! А-а! Ты…

— Мам, да, это я, ты чего.

— Это ты?!

— Ну… да, это я. Мам, это я, Серёжа.

— Господи… Господи… Дай отдышусь.

— Мам, а что ты так запыхалась-то?

— Ой, подожди… да… Ладно. Ну ты, слушай, ну ты думай своей головой! Я тут помру с тобой! Меня инфаркт хватит! Ну я думала, ты уже…

(…)

— Мам, мам! Ты там, это.

— Да ничего, ничего. Сынок… Я, ну как тебе сказать. Раздавлена обстоятельствами, да, это так называется. Ты не думай, что я совсем сошла с ума. Ну, может быть, так, частично. Всё-таки такое трудно вынести. Ну вот мы сейчас поговорили, и я всё вспомнила. Давай сейчас пока прекратим, мне трудно что-то. Давай держись, сынок.

— Да, мама, спасибо…

Один из вопросов, возникающий после прочтения романа: способен ли вообще кто-нибудь поддержать человека, обреченного на смерть?

Впрочем, разве не все мы обречены на смерть?

Автор не описывает героев романа, он показывает их через детали (возня в прихожей с куртками и обувью) и диалоги (длинные, на несколько страниц, но не затянутые и не скучные, хотя ничего драматичного, смешного или философского в них нет). Дмитрий Данилов – не только писатель, но и драматург, поэтому книга выглядит почти готовым сценарием. И всё-таки это проза. Лаконичная (хочется так сказать, невзирая на протяженность сцен и длинные диалоги), драматичная и страшная.

В сезонном лонг-листе Нацбеста встречаются авторы, старательно (но неубедительно) нагнетающие ужас. Мне кажется, Дмитрий Данилов не ставил задачу кого-то напугать. Однако «Саша, привет» – одна из самых страшных книг, которые мне доводилось читать. Здесь присутствует истинный ужас – обезличенный и равнодушный. И, хоть чувствуется связь с «Приглашением на казнь» Набокова, «Посторонним» Камю, «Процессом» Кафки – в романе есть неоспоримая современная подлинность, которая и определяет его неповторимую литературную ценность.

Сергей Петров

Дмитрий Данилов «Саша, привет!»

Протокол

допроса свидетеля

г. Москва 28.02.2022

Допрос начат: 19.00

Допрос окончен: 21.00

Я, литследователь Петров, в помещении кафе «Чебуречная Дружба» по адресу: г. Москва, Панкратьевский переулок, д. 2, вне соответствия с какими-бы то ни было нормами закона, т.к. в современной литературе законов нет, допросил в качестве свидетеля-читателя:

ФИО – Потапову Марию Ильиничну,

Год рождения – о возрасте женщину спрашивать неприлично;

Место рождения – Москва;

Место работы, должность – Библиотека Х, директор;

Место жительства – Библиотека Х;

Семейное положение – какая разница?

Гражданство, национальность – РФ, русская;

Судимость – пока нет.

Перед началом допроса прав свидетелю не разъяснялось, т.к. в современном литпроцессе у читателей прав нет.

По существу заданных вопросов Потапова М.И. показала:

«Я работаю директором библиотеки и всегда стараюсь читать всякую новую книгу, которая поступает к нам. Ранее при знакомстве с новинками мною овладевали равнодушие либо интерес. В последние годы интерес исчез начисто.

Какие чувства охватили меня при прочтении книги Дмитрия Данилова «Саша, привет!»? Кто-то писал, что это эксперимент над языком. Возможно. Давайте посмотрим, в чем заключаются эти эксперименты.

«Сережа едет, едет. Сережа едет. Сережа едет сквозь старые московские окраины и пьет виски, купленные в магазине «Пятерочка»»;

«Борис Михайлович отпивает немного водки из стакана и говорит вполголоса: почему так. Почему все так. Почему это все так. Господи, почему все это так. Господи, скажи мне, почему это все вот так»;

«Сережа отхлебывает. Сережа в отчаянии отхлебывает. Сережа отхлебывает».

Вопрос – Господин Данилов – выдающийся драматург. Быть может, в пьесах или сценариях подобное изложение действий и монологов уместно?

Ответ – Может, для пьесы это и уместно. Но книга позиционируется, как роман! И под конец эксперимент над языком становится глобальнее! Эпизод №73 (в книге – не главы, а эпизоды) слово в слово воплощен в эпизодах №№ 74 и 75.

Вопрос – То есть?

Ответ – Они одинаковые. Один и тот же эпизод повторяется три раза. Поэтому, я думаю мы имеем дело не с экспериментом над языком, а с экспериментом над читателем. За деньги последнего.

Вопрос – Книга называется «Саша, привет». Кто такой Саша?

Ответ – Пулемет.

Вопрос –???

Ответ – Пулемет! Его зовут – Саша! Действие происходит в недалеком будущем. Главного героя – преподавателя Сергея Петровича приговаривают к смертной казни за половую связь с девушкой, которой всего двадцать один год.

Вопрос – Всего?

Ответ – Да. В будущем мораторий на смертную казнь отменен, а порог совершеннолетия поднят! Представляете, какая фантазия?! То-то! Героя приговаривают к смертной казни и дают время на устройство всех дел. После чего он должен явиться на зону – Комбинат и ждать своей участи, проживая в комфорте: еда, спиртное, интернет и т.д. Священники к нему будут ходить, странно, что не водят проституток. А в одну из прогулок должен ударить пулемет по имени Саша. Он стреляет сам, когда захочет.

Вопрос – Сергей Петрович ударяется в бега, наверно?

Ответ – Нет. Он ездит по Москве, прощается со всеми и пьет виски. Потом идет в тюрягу.

Вопрос – Ну, а там? Побег? Подкоп? Поднятие бунта?

Ответ – Нет. Один раз он спокойно уходит. И его также спокойно возвращают. Остальное время он сидит в камере, которая как гостиничный номер, пьет виски, обжирается, спит, беседует со священниками.

Вопрос – И все?

Ответ – Звонит жене, маме. Пишет в соцсети. Ждет встречи с пулеметом «Сашей», а тот не стреляет.

Вопрос – И все?

Ответ – И все.

Вопрос – И ни одного героического поступка? Ни одного духовного открытия?

Ответ – Ни одного.

Вопрос – Зачем это написано?

Ответ – Не знаю.

Вопрос – Зачем это издано?

Ответ – Чтобы читатель заплатил деньги за творение гениального писателя и драматурга. И стал участником очередного эксперимента. Так понимаю.

Вопрос – Почему вы попросили допросить вас здесь, в чебуречной?

Ответ – Потому, что здесь можно недорого выпить. А без бутылки с премиальной литературой не разберешься!

Мною прррочитано, с моикх словвв записсано верна Потапова

Допросил Петров

Елена Одинокова

Абсурд, который мы потеряли

Сейчас, когда вся страна переживает о погибших на Украине, у многих членов жюри нет сил на то, чтобы читать книги. Интеллигенция привычно разделилась на ватников и либералов. И особенно смешно на этом фоне видеть опус о каком-то интеллигентном хмыре, живущем «под наздором» «в ожидании смерти». Ребят, нам бы ваши проблемы. Сейчас вся Украина живет в ожидании смерти. Все ненавидят всех, лицемеры кричат «нет войне!» И весь мир пережевывает противоречивую и ложную информацию.

Если коротко, это пьеса/киносценарий в виде романа. Но вообще пьеса. Там про блогера Сережу, осужденного на казнь умеренно либеральным режимом за «педофилию» в отношении двадцатилетнней девушки. Он должен искупить вину моральными страданиями. Другие персонажи гонят культурно-религиозную пургу для перевоспитания Сережи. Саша это пулемет в Красной зоне, его так зовут работники Комбината. Саша гипотетически кого-то расстреливает. Но не расстреливает. Но может, стрелять он умеет. Сережу он пугает. Сережа разговаривает с Сашей и даже показывает ему фак. Охранник Антон никого особо не охраняет, за побеги никто не наказывает. Все предельно вежливы и заботливы. В финале блогер Сережа уходит с Комбината вместе с Антоном гулять по новым районам Москвы под титры, а «в это время Саша начинает стрелять по пустой Красной Зоне, кроша кафельный пол в пыль, он стреляет по пустому месту, и кафельная плитка пола разлетается в разные стороны». Так в пыль или плитка разлетается? Ну вроде, Сережу умучили, а вроде, это все был фейк. Ну ок. Отличная метафора путинских полумер.

Я не фанат творчества Дмитрия Данилова. Во-первых, абсурдизм и это не очень, и мне вполне хватает Ионеско и Метерлинка (а есть еще Стешик и Пряжко), во-вторых, извините, гражданский пафос этого «саши» высосан из пальца. Да, театр это бизнес, режиссеры и драматурги изо всех сил стараются попасть на международные конкурсы, получить одобрение иностранных партнеров. А что им показать? Разумеется, перелицованного Кафку. Со смыслом, который «заставляет задуматься» и все такое. Как страшно россиянам при диктаторском кровавом режиме. Как абсурдна наша действительность. Ребят, извините, это старо. И даже глупо. Международных конкурсов для вас больше не будет. Саша, пока. Сережа был очень тупой.

На обложке мы можем увидеть модные «блёрбы», которые расхваливают достоинства книги.

«Мир предельного комфорта и тотальной несвободы», — пишет Юрий Сапрыкин. Ну что ж, господин Сапрыкин, весь ваш «комфорт» можно уничтожить за секунду выстрелом из «града». А «свобода» может привести к таким последствиям, которых вы не видели в своих самых страшных кошмарах.

«Люди равнодушны и себялюбивы», — пишет Мария Галина. Ну ок. Лучше быть равнодушным, чем много лет подогревать взаимную ненависть.

И лучше жить «под надзором», чем в реальности, где всем сашам, антонам и сережам раздали по стволу.

Анна Жучкова

Bonjour tristesse

«…человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер» (с)

ЭПИЗОД 1. Сюжет

Осужденный за секс с несовершеннолетней (не 21-летней) студенткой, старший преподаватель Сережа ждет СК (смертной казни). М. б. намек на Следственный комитет, ибо закон о смертной казни за педофилию и коррупцию ввели недавно – и все его осуждают. Общество, в котором живет Сережа, стремится к Новой Гуманизации (= новой этике), и потому к ставшему не-таким-как-все Сереже относится толерантно. Его помещают в комфортабельную трёхзвёздочную тюрьму (Комбинат), и смерть его будет гуманной, потому что а) сразу в клочья, б) внезапно. Каждый день Сережу выводят на прогулку в прекрасный райский сад, но перед этим он должен пройти по красной зоне («красная зона» – особое ИТУ с либеральным режимом, в котором отбывают наказание сотрудники правоохранительных органов). Так вот Сережа должен пройти по красной зоне, где однажды пулемёт выстрелит ему в спину. Может, сегодня выстрелит. А может, через 30 лет. По этой зоне он идет не один, параллельно идет охранник. В финале Сережа и охранник, обнявшись, вместе уходят вдаль. Нет, это не значит, что пулемет не выстрелил. Но и не значит, что пулемет выстрелил в Сережу. Но и не значит, что Сережа умер. И так же не значит, что не умер. В общем, спойлеров не было. А охранника зовут Михаил. Но вообще охранников трое. Как и курьеров в пьесе про Сережу.

Уходя из обычной жизни на Комбинат, Сережа не теряет связи с миром. У него есть телефон, интернет, он может даже перелезать через оградку прекрасного сада и ходить вместе с охранником по Москве. Ну, иногда. Пока толерантность у руководства тюрьмы не закончится. В любом случае Сереже ничего не будет. Просто вернут обратно. Проблема, однако, в том, что хотя Сережа и не теряет связи с внешним миром, внешний мир теряет связь с ним. Не хочет его вспоминать. Это как с трупом разговаривать, – говорит жена. А внешний мир думать о смерти не хочет.

Сережа тоже не хочет думать о смерти.

Но видеть пулемет ему приходится каждый день.

Сначала его корчит от страха, так что он даже сам просит охранников привязать его к креслу типа инвалидного и катнуть по красной зоне. («…внезапно К. понял, что должен был бы схватить нож, который передавали из рук в руки над его головой, и вонзить его в себя», Кафка). Потом Сережа начинает одушевлять пулемет, кричать на него, просить его, любить его… потом просто говорит ему «привет, Саша»… потом просто проходит по красной зоне.

ЭПИЗОД 2. Неэкзистенциализм

«Саша, привет!» = привет, Смерть!

В романе сошлись три важные для автора концепта:

1) Сережа, который очень тупой;

2) вопрос, может ли человек рассказать, что он делал вчера вечером/будет делать сегодня вечером;

3) смерть: «Человек не создан для смерти. Адам должен был жить вечно и наслаждаться вечной жизнью»[1] (Д. Данилов).

Допустим, должен был жить вечно. Но что бы современный человек стал делать в этой вечности, чем наполнять ее, если даже с одним вечером не может разобраться, судя по пьесе «Что вы делали вчера вечером?». Камю в «L’Étranger» наполняет жизнь человека ощущениями: то кофе ему хочется с молоком, то жарко, то солено, то сосед за стеной плачет, потому что собачку потерял. И вот перед смертью эти ощущения невероятно обостряются, и Мерсо начинает по-настоящему ценить жизнь.

Данилов намеренно строит свой роман по лекалам Камю. Сережу и Мерсо осуждают за нарушение моральных норм. Сережу за то, что переспал с красивой девушкой 20-лет. Мерсо «…пошлют на смертную казнь только за то, что он не плакал на похоронах матери».

К герою Камю приходит священник. К герою Данилова приходят четыре священника. Но лама, раввин, мулла быстро отваливаются, и только отец Павел продолжает навещать Сережу с тем, чтобы молча сидеть около него.

«Ну, давайте я тогда на стул сяду, а вы ложитесь, поспите. Мне сказать-то уже вам особо нечего, как вы уже, наверное, давно заметили <…> А вы не хотите просто поспать? А я бы побыл тут, рядом с вами?

— Да, хотел бы. Это вы очень хорошо придумали. Пожалуй, это лучшее, что тут было за всё это время со мной».

Это очень душевная сцена. «Бывает, что самое большее, что мы можем сделать для человека, это просто с ним побыть». Но вот если священник нужен лишь для того, чтобы человек принял горизонтальное положение и уснул, это немножко мало.

И Камю, и Данилов абсурдисты. Но абсурд не философия, а прием, который обнаруживает в привычной реальности неожиданные пласты. Только что была понятная, ровная, как лист бумаги, реальность – глядь, это уже оригами или еще какая-то хрень. Цель – чтобы включилось внимание и человек стал различать новые ракурсы и смыслы.

И вот смыслы у Камю и Данилова разные.

Камю избавляет героя от поведенческих стереотипов, чтобы посмотреть, есть ли в современном человеке что-то кроме них? И оказывается, что есть: «По тихим, коротким всхлипываниям, раздававшимся за перегородкой, я понял, что старик плачет. Не знаю почему, но я вспомнил о маме». Если разгрести завалы стереотипов, поставив человека в пограничную ситуацию лицом к смерти, то он станет вполне себе живым и счастливым. Открытию абсурда, говорил Камю, сопутствует искушение написать учебника счастья.

Герой Данилова не похож на героя Камю. Ничего такого в пограничной ситуации он не чувствует. Никакой полноты жизни. Даже ощущений у него нет, кроме паники. Но и она проходит. Приблизив смерть на максимально близкое к человеку расстояние, Данилов человека в человеке не находит. Более того, по другую сторону Комбината, в нормальном мире, смерть Сережи не выявляет ничего человеческого ни в его маме, ни в жене, ни в коллегах, ни в студентах. Только любопытство у последних и желание защититься от нее – у родных.

Но стараясь отгородиться от смерти, человек отгораживается и от жизни.

«Серёжа сидит на скамейке в тюремном саду и неподвижно смотрит на реальность — на московскую улицу, которая видна со скамейки. По улице идут люди, едут трамваи, машины, там оживлённая жизнь. По саду бродят молчаливые фигуры, никто не обращается к Серёже, и Серёжа тоже ни к кому не обращается. Серёжа просто сидит и смотрит на московскую улицу».

«Света идёт на пляж. Садится на скамейку и сидит. И смотрит на море. И так она сидит до позднего вечера. Поздним вечером она выпивает в лобби-баре бокал (два бокала, три бокала, четыре бокала, пять бокалов, шесть бокалов, неважно) вина, обычно какого-нибудь красного. И поднимается к себе в номер. И заставляет себя лечь в постель (широкую такую двуспальную кровать). И на следующий день всё то же самое».

ЭПИЗОД 3. Метод Данилова

Художественный метод Данилова связан с коммуникативной парадигмой художественности (зародившейся в модернизме и развивающейся в метамодернизме). Ее принцип состоит в том, что художественная реальность выстраивается не в сознании автора, а в сознании адресата. Это требует от художественных структур незавершённости, конструктивной неполноты целого, располагающей к сотворчеству.

«Еще в 1894 г. Брюсов сформулировал основную интенцию зарождавшейся неклассической художественности: “Цель символизма – рядом сопоставленных образов как бы загипнотизировать читателя, вызвать в нем известное настроение”. Впоследствии Пришвин сформулирует основательнее: ‘Задача писателя – затронуть эту нетронутую и недоступную обычному анализу стихию всеобщего личного самоопределения”. Знаменательна в этом отношении мысль Анненского о том, что лирическое »я» есть не личное (т. е. не автора, как мыслилось романтиками) и не собирательное (т. е. не героя, как мыслилось реалистами), а прежде всего наше я (т. е. читательское), только сознанное и выраженное поэтом» (В. Тюпа)^[2].

Основное свойство поэтики Данилова – способность занимать «третье место», о котором пишет Лакан, «область знаковой конвенциональное™», когда текст принципиально построен так, чтобы достраиваться до художественного целого в восприятии читателя за счет строительных материалов его бессознательного.

Дм. Данилов: «…я хотел создать такую, в хорошем смысле, пустую конструкцию. На курсах по драматургии, где я преподаю, я обычно говорю, что хорошо написать пьесу, которая была бы как пустой трубопровод. То есть нужно создавать такую структуру, которую дальше наполнят содержимым режиссер, актеры и зрители. А если автор сразу наполнил этот трубопровод чем-то своим, то режиссеру и актерам будет негде работать, а зрителю просто будет навязываться точка зрения автора. Мне кажется, что зрителю интереснее разгадывать загадку пьесы самому и самому создавать собственную версию происходящего. Поэтому я сам стараюсь уходить от однозначных идей, чтобы не заниматься их трансляцией»^[3].

Как это работает.

Многозначность, суггестия, абсурд, парадокс, смысловые лакуны, семантические искажения, обобщения, абстракции – то есть все те приемы, которые высвобождают ассоциации и чувственный опыт читателя и активируют его мысль. Когда мне говорят, что Данилов скучен и неинтересен, я смеюсь про себя. Ведь это значит то, что сам читатель… не умеет пока Данилова читать, скажем так. А тексты Данилова можно разгадывать бесконечно. Насколько хватит индивидуального (и коллективного) бессознательного.

Например:

Суггестия. Разбивка романа на «эпизоды» (ЭПИЗОД 1, ЭПИЗОД 2 и т. д.). Читая, постоянно цепляешь взглядом эти «ЭПИ…». А когда в книге пишут «ЭПИ…»? Когда ЭПИЛОГ. У нас-то, конечно, «эпизод», но подсознанию пофиг. Оно на каждой третьей странице успевает прочесть: финита ла комедия, зима близко, The End. В романе о смерти – самое то.

Ассоциации. «Серёжа видит подвешенный к потолку страшный на вид пулемёт. Несколько дул на круглой штуковине, судя по всему, вращающейся <…> Пулемёт выкрашен в белый цвет». Говорите что хотите, но это вот: «В белом венчике из роз – впереди – Исус Христос». С кровавым флагом, да. Теперь только не впереди, а позади – в исторической перспективе революционная колонна свое отшагала. Но наш герой на висящего под потолком в белом венчике Сашу постоянно оглядывается.

Многозначность. Красная зона, священники, горизонтальное положение. И прочее, прочее. Ну вот, скажем, Комбинат. Во-первых, слово звучит по-советски. Во-вторых, комбинат – это объединение связанных между собой предприятий, продукция одного из которых служит материалами, полуфабрикатами для другого. (Сombiner (фр.) – соединять) То, что заключенные, и охранники, и священники служат полуфабрикатами, мы уже поняли. Но что выпускает этот комбинат в большой мир? В чем главный технологический процесс? Это, конечно, самый интересный вопрос.

ЭПИЗОД 4. О «Горизонтальном положении»

Роман Данилова «Горизонтальное положение», насколько я знаю, разгадала только Ирина Роднянская. Критики хвалили его за экзистенциализм, мол, надо наслаждаться каждым мгновением бытия, ощущениями и вот это вот все. А Ирина Бенционовна, проведя параллель с Добычиным, обратила внимание на принцип умолчания, который стоит за ежеминутной фиксацией жизни. То, что обозреватели, по моде на экзистенциализм, приняли за вещество жизни, на самом деле было пустой рамкой. «Некоторое количество белого вина», «посещение одного магазина, покупка в одном магазине одного предмета». Отсюда и номинализации вместо глаголов, то есть превращение живого процесса в абстракцию: «задавание вопросов», «употребление пищи». И неупотребление местоимения «я» и личной формы глаголов – хотя повествование от первого лица.

То есть критики все поняли наоборот. Не о радости «горизонтального положения» писал Данилов в ГП, а о необходимости вертикального. Не только того, к которому надо себя ежедневно принуждать: вставать с постели, ходить на работу. Но и того, духовного, к которому нас принуждает жизнь. Это вертикальное положение в романе есть. Но оно не описано напрямую, а обозначено фигурой значимого умолчания: что у героя есть жена, например, мы узнаем потому, что некоторое количество еды он покупает себе только в командировках. Зачем так? Затем, что для Данилова важно восстановить духовную вертикаль в душе читателя. Ведь, не находя ее в тексте, но смутно подозревая, что она есть, читатель начинает искать ее в себе. Спрашивать себя: а я чем живу? «пустыми, ничего не значащими подробностями <…> теми или иными событиями», «мельтешащими датами календаря»? или чем-то «Интересным или, допустим, Важным»?

ЭПИЗОД 5. О романе «Саша, привет!»

В романе «Саша, привет!» Данилов задает читателю тот же вопрос. Вот твоя жизнь, говорит он, укрупненная до одного кадра, до одного дня. Чем Важным или Интересным ты ее наполнишь? Недаром Сережа – преподаватель, филолог. Даже в камере – весь мир у него в кармане: книги, языки, смыслы, слова. Интернет и онлайн! (Скажете, свободные филологи сегодня живут иначе?) Но Сережу ничего не интересует. А зачем, мол, если все равно умирать. Преподавание протекает так: остальное прочитаете в Википедии. Прощание с женой протекает так: давай сбежим, говорит жена. Да ну, отвечает Сережа. Прощание с любовницей-студенткой протекает так: я тебя люблю, говорит она, да ну, машет рукой Сережа и уходит. Испанский конфликт: смерть за любовь – оборачивается своей противоположностью. Пустотой.

Единственное сильное переживание Сережи – ожидание смерти. Но и то ненадолго. И вот он уже идет спокойно по красной зоне, не оборачиваясь на пулемет.

Жизнь и смерть – две стороны одной медали. Какая жизнь, такое и послежизние (смерть). Никакая жизнь? Никакая будет и смерть. Жизнь и смерть – комплементарные антонимы, как день и ночь, муж и жена, небо – земля, дополняющие друг друга до целого. И у этого целого, по идее, тоже должно быть название. Или хотя бы представление о том, что оно, это целое, существует. День и ночь – сутки. Зима и лето – год. Муж и жена – семья. А жизнь и смерть – ?

Вот главный вопрос, на который нам предстоит ответить в не таком уж далеком будущем. И роман, мне кажется, этот вопрос задает.

Ответ на него связан с измерением духа. Именно там соединяются жизнь и смерть. «Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут себе, как будто они бессмертны, – смерть иной раз отступает от них» (Е. Шварц).

Жена Света перестает «любить» Сережу, когда тот уходит на Комбинат. Она не хочет о нем помнить, с ним разговаривать, чтобы не травмироваться… А есть жены, которые продолжают любить рано ушедших мужей всю свою жизнь. Это выбор каждого, как воспринимать смерть: как переход в измерение духа или как конец существования тушки.

То же и с наукой, и с литературой. Если смысл занятия наукой, преподаванием, литературой теряется от того, что завтра оборвётся твоя жизнь, значит, ты не достиг в этом занятии измерения духа. Потому что для измерения духа есть вещи поважнее твоей биологической жизни. Именно они скрепляют жизнь и смерть в одно.

ЭПИЗОД 6. О литераторах

С какой-то звенящей злостью в финале романа Данилов проходится по бездарным литераторам, стремящимся попасть «в литературу». Вкладывающим предмет – книжку – в жилистую руку «бога», с тем, чтобы обязательно, обязательно была «звезда». Хотя вообще-то должно быть наоборот. Сначала путешествие в сторону вечности – а потом, может быть, книжка.

«То, что вы пишете, — это, простите, звенящая пустота. Это даже не бездарность, это не “плохо написано”, нет. Это просто такая, скажем так, яма, огромная яма. Пустая, на месте которой никогда ничего не будет построено».

Тематический кусок о литературе занимает в романе важное, акцентное (почти финальное) место. Ибо проблема бездуховности общества во многом связана с проблемой бездуховности литературы. Непосредственно связана, я бы сказала.

ЭПИЗОД 7. О языке

В отличие от предыдущих текстов Данилова, этот роман самый разреженный, самый пустотный. В нем нет густого языкового абсурда, которым славен Данилов, когда начинаешь улыбаться и «наслаждаться» (по Барту) с первых страниц. Всего этого гоголевского игрового, всей этой энергии языка почти нет. Очерчены самые общие схемы, символические стропила. Намеренно, конечно. Роман-то об измерении духа. Тут, знаете ли, каждый сам должен стараться… Данилов не щадит читателя и намеренно обнажает прием: «пусть каждый станет сам для себя режиссёром, пусть каждый закроет глаза и представит себе эту сцену, кажется, это гораздо эффективнее, чем описывать всё это». Короче, этот хитро устроенный текст начинает «работать» с сознанием (и подсознанием) читателя уже после прочтения. Должно пройти некоторое количество времени, чтобы роман собрался в восприятии целиком, как трехмерная голографическая модель. Не скажу, что у меня уже собрался. Чувствую, шевелится еще, за ниточки дергает, двигает свои образы-пазлы. Может через месяц соберется в целостную конструкцию, может, через год. Литература, за которой будущее, она такая. Не сразу и понятно, что к чему. Нужно время.

[1] Данилов Д. А. «Россию будет не узнать…» / А. В. Жучкова, Д.А. Данилов // Вопросы литературы. 2021 №6. https://voplit.ru/article/rossiyu-budet-ne-uznat/

[2] Тюпа В.И. Метакреативизм & постмодернизм // Литература в системе культуры. Сб. статей. Минобр МО; Академия социального управления, 2017. С. 28–35.

[3] Данилов Д. «Каждый русский человек понимает, что происходит в полиции». Беседовал И. Перников // Горький, 24 марта 2021 г. // https://gorky.media/context/kazhdyj-russkij-chelovek-ponimaet-chto-proishodit-v-politsii/?fbclid=IwAR1Q9ewEwctDLoRT_DEFuXkLcM1xLZ50BLAcQLNYqQz7XaMVuP_sm4ZselA»

Андрей Кагадеев

Дмитрий Данилов «Саша, привет!»

Представьте себе, что у нас в стране вдруг вернули смертную казнь за некоторые преступления — в частности, в сфере морали. То есть за связь с женщиной моложе 21 года в прекрасной России будущего станут расстреливать. В остальном все более-менее останется по-прежнему. В такую вот кафкианско-оруэлловскую атмосферу приглашает произведение «Саша, привет». Как страшно – обычный университетский преподаватель переспал с двадцатилетней студенткой, и теперь его приговорили к расстрелу. Расстрел произведут из пулемета по кличке «Саша» в специальном московском Комбинате, где приговоренный пока будет жить как в гостинице, но под угрозой смерти. Читатель должен содрогнуться от ужаса такой фантастической реальности и крепко задуматься.

А вот другой сюжет – группа умных молодых людей организовалась для журналистских расследований деятельности вороватых чиновников, и в скором времени насобирала таких чудовищных фактов коррупции и беззакония, что знаменитый Уотергейтский скандал по сравнению с этим тянет лишь на мелкое хулиганство. Государственная же машина в ответ обвиняет самих расследователей в экстремизме-терроризме, их лидера травит запрещенным химоружием, а потом сажает в тюрьму за то, что он, будучи отравленным, не сходил отметиться к участковому. А за то, что он обмолвился на суде «боже мой» суд решает добавить ему еще 15 лет за оскорбление. И еще за то, что он якобы присвоил средства своей экстремистской организации, ослабив ее. А «избранный народом» государственный лидер, нагло пяля крысиные глазки, заявляет всему миру, что эти горе-журналисты на самом деле не боролись с коррупцией, а учили молодежь делать коктейли Молотова, потому их и наказали. После чего сам начинает войну в Европе… Честно говоря, литературно-театральная абсурдность произведения «Саша, привет» сильно проигрывает абсурдности и ужасу реальным, и потому не особенно убедительны все эти надуманные переживания приговоренного к смерти преподавателя литературы. Да их особенно и нет. Автор, что называется, не заморачивался.

Хотя книга названа романом, по сути это литературный сценарий, на что честно и указывает автор в самом начале. Нам предлагается хронологический набор сцен и диалогов. Автор намеренно пренебрегает изящной словесностью, поэтому читать произведение порой скучновато. Разговаривают герои типа «как в жизни» — то есть тоже малолитературно и коряво. Тут, конечно, нужно не забывать, что мы имеем дело с полуфабрикатом, сценарием, и он по-настоящему раскроется лишь будучи реализованным, то есть снятым в кино или поставленным в театре. Убогость и обыденность фраз в диалогах может заиграть совсем по-другому, если их будет произносить повышенно талантливый артист. В дело пойдут мимика, паузы, тембр голоса и еще много чего. А если еще и композитор найдется хороший, и оператор нерукожопый! Попади такой сценарий, скажем, к Квентину Дюпьё, он легко сделал бы из него если не шедевр, то очень достойное сюрреалистическое кинопроизведение. Если бы заинтересовался исходным литературным материалом, конечно.

В наших реалиях это произведение, на мой взгляд, идеально вписывается в кончаловско-михалковскую систему бюджетного насоса, ибо все на нем могут прекрасно поднажиться. ( К примеру, жаба, состряпавшая говносценарий говнофильма «Крымский мост» получила гонорар аж 9 млн руб.) Снимать такое кино несложно и недорого, можно ставить и в театре – автор обо всем позаботился. Зрительский успех очень даже возможен. Сценарий крепкий и продуманный. В нужные моменты герои неожиданно используют ненормативную лексику. Зритель это любит – вспомните, как материлась Лия Ахеджакова в когда-то популярной пьеске «Изображая жертву». Публика визжала и плакала.

Роман Богословский

Раздроби мои кости, Саша!

Как в ходе чтения романа «Саша, привет!» отделаться от навязчивой мысли о «Процессе» Франца Кафки и от «Приглашения на казнь» Владимира Набокова? Никак. Хотя речь вовсе не о преемственности или калькировании, а об общем духе. Персонажа собираются казнить, вина его туманна и размыта, всем вокруг до этого нет дела — вот три постулата, на которые опираются все три произведения. Трагедия либо в неочевидности, либо, наоборот, в очевидном недостатке вины.

Итак, Дмитрий Данилов. Я до сих пор помню свой шок после прочтения «Горизонтального положения». Мне тяжело было понять, как можно выхолостить из текста абсолютно все эмоции, все человеческое. Это у Данилова нечто вроде своего стиля, лица. В представленном романе это есть, но все же чуть меньше. Да, фирменная даниловская отстраненность, холодность, дистанция от материала и от читателя — все это присутствует. Но есть и юмор, он и спасает положение, сближая всех.

Новую вещь Данилова лишь условно можно назвать романом. Мы знаем, что Дмитрий, кроме всего прочего, драматург, поэтому «Саша, привет!» — это нечто среднее между пьесой и киносценарием. Возможно, это киноповесть, есть такой жанр. Книга состоит из 82-х эпизодов, ритм повествования одинаково нетороплив, часто употребляется сценарное «мы видим, что», «мы видим, как». То есть автор призывает нас включить воображение и наблюдать за происходящим на внутреннем экране.

Главный герой Сережа живет в государстве Российская республика. Он совершил преступление — вступил в связь с несовершеннолетней. За это по закону полагается высшая мера — расстрел. Но политика государства в высшей степени гуманна. Преступника сажают в тюрьму, которая больше напоминает vip-отель. Сережа пьет дорогой алкоголь, ест прекрасную еду, ведет соцсети, ходит на прогулки.

Чтобы попасть в прогулочную зону, нужно пройти мимо пулемета — и так каждое утро. Когда он выстрелит — никто не знает, это рандом. Потому в тюрьме можно просидеть как пять дней, так и тридцать лет. Один только этот факт превращает гуманизм в свою противоположность, а все ценности Российской республики — в нелепый фарс. Кафка? Безусловно. Приправленный ужасами «Мы» Замятина и представлениями о рае каких-нибудь иеговистов, например. Данилов мастер. Он стреляет нам в сердце через ощущение отдаленности, дистанции, хохота без смеха. Уметь надо.

Вопрос диалогов в романе отмечу особо. Дмитрий Данилов как опытный драматург прекрасно знает: выдавать смыслы напрямую, значит объявить себя профнепригодным. В театре и кино актеры не должны проговаривать то, что происходит, то, что они думают, все работает через метафоры, аллюзии, переносные смыслы, речевые разломы. В «Саша, привет!» зубодробильно прямые диалоги. Иногда прямо до глупости, до абсурда. И знаете что? Каким-то поразительным образом, но это работает в плюс. Прямолинейная речь создает то самое кафкианское ощущение бессмысленности и абсурда человеческого существования.

Осталось понять одно: главный герой Сережа, а книга называется «Саша, привет!» В чем же тут подвох? А он есть. И довольно изящный. И чтобы вам самим стало интересно разобраться и понять его суть, я лучше не стану это озвучивать.

Наталья Соловьева

Вот это вот всё

До того, как вы начнете читать эту рецензию, хочу признаться в моем предвзятом отношении: я очень люблю современный театр, поэтому роман, написанный драматургом, мне априори не мог не понравиться.

«Саша, привет!» — это роман-антиутопия Дмитрия Данилова. Но я бы сказала, все-таки пьеса, притворяющаяся романом.

Действие происходит в Москве, в некоем ближайшем будущем. За преступления в сфере морали и экономики возвращена смертная казнь. Но в стране введен режим Общей Гуманизации, поэтому и отношение к приговоренному «максимально гуманное», он не знает, когда именно произойдет казнь: возможно, завтра, а возможно, удастся дожить до старости. Рандомный выбор машины определяет судьбу.

Главный герой Сережа, филолог, преподаватель в университете, знаток поэзии Серебряного века, приговорен к смертной казни за связь с девушкой, которой не исполнилось двадцати одного года. Девушка была не против, а даже очень за, но это не имеет никакого значения.

Перед казнью Сережа должен находиться на территории так называемого Комбината, где его камера выглядит как номер в отеле. Компьютер, безлимитный интернет, доставка из интернет-магазинов практически всего, что угодно, включая алкоголь. Завтрак услужливо приносят в номер в камеру. Во дворе Комбината раскинут чудесный живописный парк, в котором каждый день прогуливаются приговоренные к казни. Вежливое обращение охранников, психолог в штате. Раз в неделю Сережу по очереди окормляют священники четырех конфессий (православной, ислама, иудаизма и буддизма).

Но, как в том анекдоте, есть нюанс: каждое утро в 11.00 Сережа должен пройти вдоль белой полосы по белому коридору. В один из дней (никто не знает, когда), именно в этом коридоре Сережу расстреляет выкрашенный белой краской пулемет. Обещают, что все будет гуманно: Сережу за секунду разнесет на куски, он и опомниться не успеет.

По стилю написания роман, повторюсь, очень похож на пьесу: подробно, в мельчайших деталях, но при этом нейтрально, практически механически, переданы действия героев. Автором намеренно создается иллюзия отстраненного наблюдения за персонажем:

«Серёжа идёт к лифту, вызывает лифт, ждёт, лифт подъезжает, Серёжа входит в лифт, нажимает кнопку своего этажа, лифт начинает движение. Лифт движется долго, долго, очень долго. Лифт движется, движется. Лифт всё движется, Серёжа неподвижно находится в лифте. Лифт приезжает на нужный Серёже этаж. Серёжа покидает лифт, возится с ключами, открывает дверь. Серёжа входит в квартиру».

И если эти описания (особенно в общей массе, со всеми паузами и повторениями) ироничные, но то диалоги и вовсе очень смешные. Они задают динамику и еще больше подчеркивают дикость происходящего. Сложно выбрать подходящий отрывок для примера, потому что абсолютно все диалоги блестящие на грани гениальности. Ну вот, например, отрывок разговора Сережи с матерью. В нём трагедия, душевная глухота, но сам диалог написан с юмором:

«— Это ты?! — Ну… да, это я. Мам, это я, Серёжа. — Господи… Господи… Дай отдышусь. — Мам, а что ты так запыхалась-то? — Ой, подожди… да… Ладно. Ну ты, слушай, ну ты думай своей головой! Я тут помру с тобой! Меня инфаркт хватит! Ну я думала, ты уже…— Ты думала, что меня уже расстреляли? Что я всё? Как Изя в анекдоте? — Ну… Ты просто сказал, что… ну, там, тюрьма, пулемёт… Я думала, уже всё. — Ну вот видишь, ещё не всё. — Ну хорошо. — То есть ты думала, что я после нашей встречи тупо пошёл в тюрьму и меня тупо вот так расстреляли? — Ну… да… Я не понимаю в этих ваших современных вещах. Когда там расстреливают. Я думала, вот мы с тобой поговорили, ты ушёл, пошёл, и тебя расстреляли. Плакала тут о тебе! — Мам, мне жаль, что ты плакала. Но… знаешь… ты, конечно, вообще. — Что вообще! Что вообще! Ну что вообще! Ты… ты как с матерью разговариваешь?!»

Все персонажи романа отстранены от Сережи. Близкие горят желанием как можно скорее вычеркнуть его из своей жизни и перевернуть страницу. Сотрудники Комбината на самом деле тяготятся своей ролью и стараются избегать общения с Сережей по принципу: «Зачем? Ведь это уже не имеет смысла — он практически мертв. А мне тяжело — не хочу страдать». При этом среди нет злых людей, кто говорил бы какие-то грубые вещи или делал что-то плохое — это самые что ни на есть обычные люди. Но они постоянно несут какую-то чушь, не понимают Сережу, да и не пытаются понять. И действительно, всем ли из нас доступно сопереживание? Знаем ли мы, что и как сказать человеку, у которого горе? Особенно, если это чужое, никогда не пережитое нами горе? Уж сколько неуклюжих слов сказано и еще будет сказано…

Ситуация, в которую попал Сережа, трагична и абсурдна одновременно. Но если честно, читать и воспринимать только серьезно невозможно (и не факт, что у автора стояла такая задача). Да, смертная казнь ни за что, да, нелепость — невинного человека могут убить в любой день. Да, тупость и отсутствие минимальной эмпатии. Но давно я так не хохотала.

Любовь Беляцкая

Пулемёт Максим

Дмитрий Александрович Данилов — драматург. А его новый роман написан в жанре «драматург рассказывает сценарий будущего фильма». Такая типа экспериментальная форма, потому что в первую очередь, это всё же роман, а не киносценарий.

Текст при этом одновременно чрезвычайно продуман и в то же время неряшлив.

Как у киносценария здесь есть чётко оформленная концептуальная структура, сцены-эпизоды, сразу возникающая перед глазами картинка.

Как у экспериментальной формы здесь есть моменты недосказанности, когда зритель должен сам что-то представить, а режиссёр – добавить в картину или убрать. Также, и это сразу бросается в глаза и может немного раздражать — все герои говорят одинаковым языком в одинаковой манере. Манере сценариста, набрасывающего сценарий. Хотя на самом деле это как бы уже готовый материал. Короче, это экспериментальный набросок антиутопии.

Сюжет фильма, то есть книги, помещает нас в мир, где:

К смертной казни приговаривают за супружеские измены и коррупцию (а вот это правда интересно!).
Смертная казнь выглядит, как проживание в отеле неопределённый срок с утренней прогулкой под дулом автомата, который может в любой момент случайным образом выстрелить.
Этот пулемёт сотрудники Комбината, то есть учреждения, где проживают осуждённые на смертную казнь, и называют ласково — Саша.

Читая книгу, периодически понимаешь, что, в сущности, Данилов описывает нашу современную жизнь и все её приметы – это даже не заглядывание в будущее на пару шагов вперёд, это уже происходит в нашей жизни в том или ином смысле.

С другой стороны, смертная казнь и её ожидание приговорённым к смерти — тема, много раз осмысленная в классической литературе.

Самым выпуклым персонажем текста мне показался буддист-бурят, который обязан предоставить свою помощь осуждённому на смертную казнь. В отличие от представителей других религий, у него получилось обрести какую-то индивидуальность. Абсолютно все остальные персонажи показались мне идентичными главному герою.

Роман я прочитала буквально за пару дней, он захватывает. Концовка фильма и сцена после титров – великолепны. Впрочем, для книги получилось чересчур кинематографично.